<< Предыдущая

стр. 74
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

теоретический вопрос – является ли ревизия независимой познавательной операцией и нельзя ли
попробовать свести ее к двум другим, то есть определить ревизию через расширение и
сокращение. Оказывается, что такое сведение вполне возможно. По существу, операция ревизии
представляет собой некоторое комплексное действие, заключающееся в том, что субъект должен
(1) включить некоторое новое высказывание А в свою систему убеждений и (2) принять все
необходимые меры к тому, чтобы новая система убеждений была непротиворечивой. Первое из
этих действий достигается путем расширения имеющейся системы убеждений за счет А, в то
время как вторая цель может быть достигнута посредством предварительного удаления ?А
(отрицание А) из системы убеждений (сокращение). Иными словами, операция ревизии может
быть эксплицирована как результат последовательного осуществления двух подопераций: (1)
сокращение посредством ?А и (2) расширение за счет А. Таким образом, приходим к следующему
определению, известному в литературе как "равенство Леви":
Определение 2. К * А = (К ? ?А) + А.
Это определение имеет очень большое эвристическое значение, поскольку с его принятием
проблема теоретической экспликации процесса изменения рациональных убеждений сводится к
рассмотрению двух сравнительно простых познавательных операций – расширению и
сокращению. Рассмотрим первую из этих операций. Очевидно, что расширение можно довольно
легко определить, используя аппарат теории множеств. А именно, если мы хотим расширить нашу
систему убеждений К за счет высказывания А, мы должны "механически" добавить это
высказывание к К (осуществить теоретико-множественное объединение), а затем замкнуть
получившееся множество высказываний К посредством операции замыкания Cn:
Определение 3. К + А = Cn(К ? {А})
При помощи данного определения операция расширения убеждений вводится однозначным
образом, не оставляя пространства для различных ее истолкований. А это значит, что вся
проблема пересмотра наших убеждений фактически эквивалентна проблеме определения
операции сокращения. Как ни парадоксально это звучит, но если мы хотим получить ответ на
вопрос о том, каким образом осуществляется изменение (а значит и развитие) нашего знания, мы
должны ответить на вопрос, как происходит сокращение наших убеждений. Принимая же
оптимистическую точку зрения, в соответствии с которой в процессе развития знания происходит
его рост, мы приходим к следующему кардинальному выводу: проблема роста знания сводима к
проблеме сокращения убеждений. Иными словами, если мы хотим понять, как осуществляется
прирост наших знаний, мы должны понять, каким образом мы отказываемся от наших убеждений.
И если бы для операции сокращения удалось найти такое же четкое определение, как определение
3 для расширения, то тогда проблема теоретической экспликации механизма развития знаний
была бы решена однозначным образом.
Однако установлено, что однозначно определить операцию сокращения невозможно. Основной
причиной этого является отмеченная выше возможность "альтернативных ходов", неизбежное
появление при осуществлении сокращения ситуации неопределенности, когда субъект
оказывается перед выбором, какое из нескольких высказываний удалить из системы своих
убеждений, а какое оставить, и при этом не существует никаких чисто логических предпочтений в
пользу того или иного высказывания. Поэтому, возможны несколько альтернативных подходов к
определению операции сокращения, в зависимости от того, насколько "радикальны" (или,
наоборот, осторожны) мы хотим быть в процессе отказа от тех или иных убеждений.
Самым "перестраховочным" является так называемое "сокращение полного пересечения" (full
meet contraction), которое требует удалять из систем убеждений слишком многое, даже то, что
иногда желательно было бы сохранить. Например, если субъект стоит перед выбором – отказаться
от одного из каких-либо двух высказываний, то сокращение полного пересечения удаляет оба эти
высказывания, что далеко не всегда представляется оправданным. С другой стороны, наименее
надежной операцией является так называемое "сокращение максимального выбора" (maxichoice
contraction), недостаток которого состоит в том, что оно не оставляет возможности действовать
достаточно осторожно. Так, если мы находимся перед выбором – удалить либо высказывание А,
либо – высказывание В и при этом не имеем абсолютно никаких резонов предпочесть одно из этих
высказываний другому, может оказаться полезным отбросить оба эти высказывания, чтобы быть
полностью уверенным в наших убеждениях. Например, пусть мы полагали, что госпожа Иванова
имеет ровно два ребенка – мальчика и девочку, а затем узнали, что на самом деле ребенок у
Ивановой только один, при этом о поле ребенка ничего не было сказано. Естественно, мы не
можем сохранить оба имевшиеся ранее у нас убеждения "Иванова имеет мальчика" и "Иванова
имеет девочку". И хотя "объективно" одно из этих высказываний является истинным, но,
поскольку мы не получили достаточно точной информации, будет разумным отбросить (по
крайней мере пока, до получения необходимых уточняющих данных) оба эти убеждения и
признать, что мы не уверены ни в том, что госпожа Иванова имеет мальчика, ни в том, что она
имеет девочку. В рамках сокращения максимального выбора такого рода стратегия оказывается
невозможной.
Поэтому наибольшее признание получила операция, называемая "сокращением частичного
пересечения" (partial meet contraction), определяемая посредством некоторой функции
предпочтения, отбирающей те из возможных кандидатов на сокращение, которые являются более
"предпочтительными", более "достойными сохранения". При этом, сокращения полного
пересечения и максимального выбора оказываются частными случаями сокращения частичного
пересечения. Кроме того, свойства данной операции могут быть охарактеризованы посредством
некоторого набора постулатов, которые должны для нее выполняться. Иными словами, операция
частичного сокращения допускает построение определенной аксиоматической теории. Опишем
кратко наиболее важные из этих постулатов, как они представлены в книге Герденфорса.[456]
1. "Постулат замыкания" (closure): если К является системой убеждений, то К ? А также есть
система убеждений.
(К ? А должно быть замкнуто по отношению логического следования, если таковым является само
К.)
2. "Постулат успеха" (success): если А ? Cn(?), то А ? К ? А.
(Успех сокращения, очевидно, заключается в том, что удаляемое высказывание не должно
принадлежать результирующей системе убеждений. Однако, сокращение не может быть
успешным, если мы попытаемся удалить из наших убеждений логически истинное высказывание
(то есть закон логики). Тот факт, что высказывание А является логической теоремой можно
обозначить посредством А ? Cn(?), поэтому постулат успеха имеет в качестве условия
требование, что А не является теоремой логики.)
3. "Постулат включения" (inclusion): К ? А ? К
(Получившаяся в результате сокращения система убеждений должна составлять подмножество
исходной системы убеждений.)
4. "Постулат пустоты" (vacuity): если А ? К, то К ? А = К.
(Если мы попытаемся "удалить" из нашей системы убеждений высказывание, которое в
действительности вовсе не принадлежит этой системе, то наша система убеждений просто
останется без изменений – никакого сокращения фактически не произойдет.)
5. "Постулат восстановления" (recovery): К ? (К ? А) + А.
(В соответствии с этим постулатом, все наши убеждения должны быть восстановлены, если мы
вначале сократим систему убеждений посредством высказывания А, а затем возвратим А в нашу
систему убеждений.)
6. "Постулат экстенсиональности" (extensionality): если А - В ? Cn(?), то К ? А = К ? В.
(Если два высказывания логически эквивалентны, то результат удаления из системы убеждений
любого из этих высказываний по отдельности будет тем же самым.)
Эти постулаты в совокупности адекватно характеризуют операцию сокращения частичного
пересечения и позволяют выявить многие ее важные свойства.
Представленное в данном параграфе направление исследований может служить примером
прикладной эпистемологии, когда теория познания находит разнообразные применения не
только в логике и методологии, но также и за пределами собственно философии. В рамках этого
направления, исследуются такие проблемы как укорененность убеждений, вероятностные модели
эпистемической динамики, условные высказывания (так называемый "тест Рамсея"), научное
объяснение, каузальные убеждения и многие другие.

***
Выше были изложены лишь некоторые из наиболее типичных теоретико-познавательных проблем
и подходов к их решению, характерных для современной аналитической эпистемологии. В
завершение главы, остановимся кратко на некоторых других важных темах, которые интенсивно
обсуждаются исследователями, работающими в аналитической теории познания. Среди таких тем
можно выделить проблему скептицизма и проблему источников нашего знания (в частности,
возможности и характера априорного знания). Следует особо отметить, что сам факт
заинтересованного рассмотрения этих проблем философами аналитического направления
недвусмысленно указывает на свойственное аналитической философии стремление к
преемственности с классическими философскими концепциями и направлениями.
Так, скептицизм представляет собой давнюю философскую традицию, истоки которой можно
проследить, начиная уже с Платоновой академии. Точно такой же богатой историей располагает и
критика скептической позиции. Классический ("академический") скептицизм утверждает, что мы
не можем знать, существует ли реальность (а если да, то какова природа этой реальности),
отличная от нашего непосредственного опыта.[457] Это утверждение получает самое разнообразное
оформление в конкретных скептических концепциях. Прежде всего, следует различать между
"глобальным" и "локальным" скептицизмом. Согласно глобальному скептицизмому мы ни о чем
не можем иметь никакого знания, то есть любое знание принципиально невозможно. Локальный
же скептицизм отрицает возможность адекватного знания тех или иных конкретных феноменов
или областей, например, внешнего мира, сознания других людей, прошлого, моральных истин или
Бога. Далее, скептическая позиция может быть направлена либо против возможности знания как
такового, либо же против возможности обоснования знания (или же против того и другого
вместе). Кроме того, можно выделить так называемые "скептицизм первого порядка" и
"скептицизм второго порядка". Первопорядковый (непосредственный) скептицизм относится
собственно к нашему знанию тех или иных фактов, скептицизм же второго порядка ставит под
сомнение возможность знания о самом знании, то есть он утверждает, что мы не можем знать, что
мы что-то знаем.[458]
Наиболее пристальное внимание в современной аналитической эпистемологии уделяется
локальному скептицизму первого порядка, который ставит под сомнение возможность нашего
знания внешнего мира. Такого рода скептицизм опирается на то обстоятельство, что
единственным источником нашей информации о внешнем мире является наш собственный
субъективный опыт, иными словами любое свидетельство о фактах внешнего мира неизбежно
зависит от данных, поставляемых нашими органами чувств, и в этом смысле имеет субъективный
характер. Однако, – подчеркивают скептики, – такого рода опыт вовсе не исключает
альтернативных возможностей, в частности, возможности ошибки или "тотального заблуждения":
вполне можно представить себе ситуацию, когда наш субъективный опыт был бы в точности тем
же самым, даже если бы внешняя реальность была абсолютно другой, или ее вообще не
существовало.[459]
Большинство аналитических философов занимает анти-скептическую позицию, в то же время
считая, что скептицизм выполняет важную методологическую функцию, поскольку в процессе
опровержения скептицизма и критического анализа доводов в его пользу, мы углубляем также и
наше понимание самого феномена знания. Среди основные стратегий преодоления скептицизма,
которые можно найти в современной аналитической философии, следует назвать: (1)
эпистемологический экстернализм, (2) теорию "релевантных альтернатив" и (3) семантический
экстернализм.[460] Эпистемологический экстернализм утверждает, что для того, чтобы обладать
надежными и обоснованными истинными убеждениями (то есть, знать что-либо), вовсе не
обязательно знать, что наши убеждения являются таковыми. Главное, чтобы наши убеждения
объективно были надежными, обоснованными и истинными – в этом случае они и дают нам
знание, безотносительно, знаем ли мы этот последний факт или нет. Концепция "релевантных
альтернатив" отстаивает точку зрения, что знание того или иного факта предполагает исключение
всех релеватных (то есть, имеющих отношение к делу) альтернатив этому факту, и что
скептическая альтернатива обычно, то есть при "нормальных условиях", не является релевантной.
Таким образом, поскольку скептическая альтернатива существованию внешнего мира не является
релевантной, то тот факт, что наш опыт не в состоянии исключить возможность этой
альтернативы, вовсе не свидетельствует в пользу истинности скептицизма как такового.
Семантический экстернализм отрицает саму возможность того, что значение языковых выражений
и наше понимание этих выражений, может остаться совершенно без изменений, если
предположить, что окружающий нас мир полностью изменится. Согласно семантическому
экстернализму, то как мы воспринимаем те или иные предметы, то что бы думаем о мире,
непосредственно зависит от тех понятий, которыми мы располагаем, а понятия, в свою очередь,
зависят от внешнего мира, в котором мы живем. Иными словами, люди живущие в различных
"мирах" неизбежно должны иметь разные понятия, следовательно, должны иметь различные
мнения, убеждения, а в конечном итоге – и знания. Это, однако, означает, что скептическая ссылка
на возможность "глобального обмана" со стороны органов чувств не является корректной и сама
должна быть подвергнута сомнению.
Еще одной важной проблемой, которая находится в центре внимания философов аналитического
направления, является проблема априорного знания. Эта проблема имеет непосредственное
отношение к вопросу о месте и роли чувственного опыта в процессе приобретения знаний. Рамки
ее обсуждения были во-многом очерчены еще Кантом, который полагал, что важнейшей
характеристикой априорных суждений является их необходимость: если А известно a priori, то А
является необходимо истинным и наоборот. Не так давно обсуждению этой проблемы был придан
новый импульс в работах С.Крипке, который – в противовес точке зрения Канта – выдвинул ряд
доводов в пользу того, что некоторые случайно истинные высказывания могут быть известны a
priori, в то время как некоторые необходимо истинные высказывания могут быть известны только
a posteriori.[461] При этом Крипке опирается на понимание необходимости как истины во всех
"возможных мирах" (соответственно, случайность есть истинность лишь в некоторых "возможных
мирах"). Крипке предлагает и подробно анализирует примеры случайных априорных и
необходимых апостериорных высказываний. В качестве примера первого рода он рассматривает
высказывание "Хранящийся в Париже метровый эталон имеет один метр в длину", а в качестве
примера второго рода – высказывание "Утренняя звезда есть Вечерняя звезда" (напомним, что как
"Утренняя звезда", так и "Вечерняя звезда" обозначают одну и ту же планету – Венеру).
Априорный характер первого высказывания очевиден, в то же время оно является случайно
истинным, так как вполне можно представить себе возможный мир, в котором парижский
метровый эталон имеет длину, отличную от одного метра. Второе же высказывание имеет
апостериорный характер (его истинность может быть установлена только в результате
соответствующих астрономических наблюдений), однако оно является необходимым – не
существует такого возможного мира в котором имена "Утренняя звезда" и "Вечерняя звезда"
обозначают разные планеты. Примеры Крипке и его концепция имен как "жестких десигнаторов"
получила широкое обсуждение в современной философской литературе, посвященной проблеме
источников нашего знания и его обоснования.
10. Понятие истины и его применение в аналитической
философии
10.1 Аналитическое понятие истины
Понятие истины в концепции значения как условий истинности очевидно должно отвечать своему
функциональному предназначению, т.е. должно соответствовать определению
(D1) Истина — такое свойство предложений (или других носителей истинности), благодаря
которому мы знаем их значение.
Задача в том, чтобы сопоставить этому функциональному определению некоторое структурное.
Алан Уайт начинает свою известную книжку "Истина" с замечания:
"Что такое истина?" ("What is truth?") и "Что является истинным?" ("What is the truth?" —
два совершенно разных вопроса. Второй — вопрос о том, какие именно вещи являются
истинными; первый — о том, что значит сказать, что они истинны[462].
Этот подход развивали Николас Решер, предложивший различать истину как дефиницию и истину
как критерий[463] (сама идея, в свою очередь, в аналитической традиции восходит к Айеру[464]),
Родрик Чизом[465] и другие. Когда мы рассматривали представления Витгенштейна, Тарского,
Дэвидсона и Даммита, мы обсуждали второй вопрос. Теперь наш вопрос здесь — первый: "Что
такое истина?" Его можно принять за вопрос о нашем обычном понятии истины; или, если таких
понятий у нас несколько — как это, по всей вероятности, обстоит с нами на самом деле — то это
вопрос, в существующем контексте, по меньшей мере об одном из этих понятий: семантическом.
Это тривиально справедливо для концепции значения как условий истинности, но не только для
нее, а также и для более широких эпистемологических контекстов. По выражению Майкла
Девитта, семантическое понятие истины "занимает нас ровно постольку, поскольку оно играет
роль в нашей лучшей теории мира"[466]; точнее говоря, это регулятив нашей когнитивной
деятельности.
Мы можем охарактеризовать последнюю, поддержав более или менее общепринятый как в
современной аналитической философии, так и в эпистемологии тезис о том, что знание — это
истинное обоснованное убеждение (true justified belief). В таком случае мы сможем дать
следующее определение истины:

(D2) Истина — такое свойство обоснованных убеждений (или других носителей истинности),
благодаря которому мы их знаем (de re или de dicto).
Удерживая представление о связи истины со значением, т.е. в рамках концепции значения как
условий истинности, мы скажем:

(D3) Истина — такое свойство обоснованных убеждений (или других носителей истинности),
благодаря которому мы знаем их значение.
Сравнив это определение с (D1), мы увидим, что принятие такого подхода обяжет нас показать,
каким образом может быть установлена эквивалентность между токенами предложений и
обоснованными полаганиями[467] как носителями истинности. Но сначала рассмотрим
возможности применения для целей этого исследования различных теорий истины.
При этом за рамками рассмотрения останутся те теории, которые очевидно неприменимы в
концепции значения как условий истинности. Это прежде всего:
1) теория элиминативизма — когда истина достигнута, пропозиции исчезают и остается только
действительность;
2) теория идентичности — когда носитель истины (например, пропозиция) является истинным, то
он идентичен своему истинностному фактору (например, факту), и истина и состоит в этой
идентичности.
Они не понадобятся нам здесь по тривиальным причинам, т.к. это — не теории языковых
выражений.
С другой стороны, принятый подход позволит нам сгруппировать различные виды дефляционных
теорий, нынешнее развитие которых показывает их отчетливую тягу к обособлению. Такие
теории, как дисквотационная, просентенциальная и минималистская, будут рассмотрены
совместно, т.к. относительно Т-предложений их действие проявляется одинаково и состоит в
поддержке дефляционного тезиса.

10.2 Корреспондентная теория истины
Основная идея корреспондентной истины обманчиво проста: предложение истинно, если и только
если оно соответствует фактам (или действительности).
Эта теория должна прежде всего определять, в чем заключается истинность эмпирических
предложений, или предложений наблюдения, т.е. связанных с опытом и не выводимых из других
предложений – а, напротив, таких, которые сами являются базовыми для дальнейшего знания.
Согласно этой теории, предложение (пропозиция, убеждение, высказывание или что бы то ни
было, что принимаем в нашей теории за носитель истины) истинно, если есть нечто, благодаря
чему оно истинно — нечто, что соответствует в реальности тому, что высказано. Другими
словами: если р истинно, то этому соответствует факт, что р. Или: истинно то, что соответствует
фактам. Если р истинно, если и только если р, то, когда что-то — например, р — утверждается
истинно, то должно быть нечто дополнительное, нечто другое, чем то, что сказано — нечто, к
чему относится то, что утверждается. Очевидный и, возможно, единственный полноценный
кандидат на роль этого "нечто" — факт; например, факт, что р.
Классические попытки объяснить понятие корреспондентной истины быстро столкнулись с
непреодолимыми трудностями. Если предложение истинно в силу его соответствия факту, то мы
нуждаемся в объяснении этого "соответствия" и этих "фактов". Попытки раскрыть понятие
соответствия — кореспонденции — быстро увязли в метафорах: "картина", "зеркало" или
"отражение действительности" (последнее, конечно, еще не "непотаенность", но тоже вполне

<< Предыдущая

стр. 74
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>