<< Предыдущая

стр. 80
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Согласно когерентистской точке зрения, нет никакого способа обратиться для обоснования к
чему-либо вне системы полаганий, потому что любой такой предполагаемый источник
обоснования должен был бы заранее быть поддержан как полагание субъектом познания прежде,
чем он смог бы выполнить обосновательную функцию. Следовательно, непосредственным
источником обоснования будет полагание, а не внешний мир. Таким образом, когерентистская
позиция — это фактически всегда скорее интерналистская, чем экстерналистская позиция;
согласно ней, основание для эпистемического обоснования должно быть когнитивно доступно для
субъекта познания. Возможна и экстерналистская версия когерентизма, хотя если мы принимаем
экстернализм, то фундаменталистская теория обоснования дает более прямое объяснение; смысл
же принятия когерентной теории как раз в том, чтобы соблюсти онтологическую нейтральность.
Однако возможно дальнейшее экстерналистское требование к когерентизму. Одно из главных
оснований, по которому может быть оспорена как сама когерентная концепция истины, так и ее
связь с когерентной теорией обоснования, таково: даже если допустить, что определение
когерентности с множеством полаганий является верификационной процедурой для определения
истинности, то сама истина при этом могла бы тем не менее состоять не в чем ином, как в
соответствии объективным фактам. Но этот контраргумент встречает следующее возражение: если
истина заключается в соответствии внешним фактам, то когерентность с множеством полаганий
никак не может быть критерием истинности, поскольку не может существовать никакой гарантии
того, что сколь угодно непротиворечивое множество полаганий соответствует внешней
действительности[535].
Поэтому, удерживая связь когерентной концепции истины с когерентной теорией обоснования
знания, мы можем по-новому взглянуть на классический эпистемологический аргумент в пользу
когерентной теории истины, основанный на представлении о том, что мы не можем "выйти вовне"
нашего множества полаганий и сравнивать суждения с фактами действительности[536]. Этот
аргумент может быть рассмотрен как вытекающий из когерентной теории обоснования знания.
Исходя из такой теории, аргумент заключает о том, что мы можем знать только единичные факты
когерентности или отсутствия когерентности определенного утверждения с определенным
множеством утверждений, выражающих определенные полагания. Мы никаким образом не
находимся и не можем оказаться в такой эпистемологической позиции, откуда мы могли бы
заключать о том, соответствует ли то или иное предложение действительности.
Контраргумент здесь будет заключаться в том, что такой аргумент может быть рассмотрен как
содержащий некорректную импликацию. Из того факта, что мы не можем знать, соответствует ли
некоторое предложение действительности, мы еще не можем вывести, что оно не соответствует
действительности. Даже если некто признает, что мы можем знать лишь то, когерентны ли
определенные утверждения с нашими полаганиями, это само по себе еще не дает ему основания
считать, что истина не состоит в соответствии объективным фактам. Если сторонники
корреспондентной концепции истины принимают эту позицию, то они тем самым могут
признавать, что существуют истины, которые не могут быть нам известны — например, что
существует некоторая абсолютная истина, к которой мы можем лишь приближаться путем
уточнения известных нам относительных истин. Или же сторонники корреспондентной концепции
истины могут утверждать, как это делает Дэвидсон, что когерентность утверждения с множеством
полаганий является хорошим признаком того, что предложение действительно соответствует
объективным фактам и что эти факты соответствия доступны нашему знанию[537].
Сторонники корреспондентной концепции истины могут даже утверждать, что когерентная теория
— вообще не теория истины[538]; следовательно, они исходят из предположения, что они знают,
чем является истина, то есть они имеют определение истины. И конечно, они знают, что такое
истина: для них это — соответствие фактам. Действительно, когерентная теория истины — не
теория соответствия фактам. Но сторонники когерентной концепции никогда не претендовали на
это.
Это различие в значениях самого термина "истина" может интерпретироваться как связанное с
различием целей, для которых дается теория истины. Могут иметься по крайней мере две таких
цели:
• чтобы дать определение понятия "является истинным" как характеристики утверждения;
• чтобы определить тестовые условия для выяснения, действительно ли имеется основание для
применения характеристики "является истинным" к данному утверждению.
Согласно Николасу Решеру, резюмировавшему это различие[539], эти два вопроса совершенно
неидентичны: мы можем иметь критерий или критерии истинности (условия истинности)
утверждения и все еще испытывать недостаток определения, что значит для этого утверждения
быть истинным, и наоборот.
Но для того, чтобы делать истинные утверждения, мы будем нуждаться в релевантных критериях
для успешности использования языковых выражений. Именно в этом суть концепции значения как
условий истинности: она отождествляет значение с условиями истинности утверждения, и эта
идентификация основана на концепции "значение как употребление", отождествляющей значение
лингвистической единицы с условиями ее использования. Если мы принимаем это представление,
мы должны признать, что все спецификации значения, которые не эффективны для определения
правил применения знака, попросту избыточны.
Поэтому наша задача здесь заключается не в том, чтобы показать, что мы не можем знать
наверное, соответствуют ли языковые выражения элементам и характеристикам некоторого
внешнего (по отношению к описанию) мира. Такое скептическое заключение носило бы
метафизический характер и было бы бесполезно для построения теории значения. Скорее следует
признать, что факт такого соответствия иррелевантен для когерентной концепции обоснования и,
соответственно, для основанной на когерентной концепции истины условие-истинностной теории
значения. Для этого нам следует найти дополнительные аргументы, уточняющие когерентистские
представления. Поскольку мы удерживаем наше представление о языковом сообществе как
предельном истинностном операторе, постольку мы можем рассуждать здесь следующим образом.
Как мы видели, корреспондентная и когерентная концепции имеют различные представления о
природе условий истинности. Согласно когерентной концепции, условия истинности утверждений
состоят в других утверждениях. Согласно корреспондентной концепции, условия истинности
утверждений состоят не в утверждениях, но в независимых от сознания свойствах и особенностях
действительного мира. Один из способов сделать выбор в пользу той или иной концепции истины
(т.е. определить, в каких случаях та или иная концепция истины является более адекватной)
состоит в том, чтобы обратить внимание на процесс, которым утверждениям назначаются условия
истинности. С когерентистской точки зрения, условия истинности утверждения — это те условия,
при которых говорящие (на языке) утверждают это предложение в своей речевой деятельности.
Это означает, что говорящие могут употреблять утверждения только при тех условиях, которые
сами говорящие и другие члены языкового сообщества могут распознать как обосновывающие эти
утверждения. Отсюда становится важна предполагаемая неспособность говорящих "выйти вовне"
своих полаганий. Это важно потому, что те условия, при которых утверждение когерентно с
полаганиями говорящих, являются единственными условиями истинности в том отношении, что
они являются единственными условиями, которые говорящие могут распознавать как обоснование
нашего понимания этой референции. Когда говорящие в своей речевой деятельности утверждают
то или иное предложение при этих (определенных) условиях, то эти условия становятся
условиями истинности утверждения.
Итак, отношение когерентности реализуется посредством семантических связей между
лингвистическими единицами, причем эти связи образуют открытое множество. Отсюда
представляется возможным достаточно общий семантический подход, менее чувствительный к
онтологическим требованиям — в частности, в нем снимается противопоставление
семантического монизма (свойственного, например, корреспондентной теории), когда предметная
область рассматривается как множество однородных объектов (элементов данного мира), и
семантики возможных миров, использующей обращение к онтологически различным видам
объектов: "объектам реального мира" и "объектам возможного мира". Когерентная истинность
нейтральна к требованиям метафизической контроверзы реализма/анти-реализма и совместима с
интуицией алетического реализма.
Итак, мы рассмотрели теории истины в порядке возрастания их пригодности к использованию в
концепции значения как условий истинности. При этом мы видели, что одновременно нарастает
критерий динамичности — от статичной корреляции (или еще более ригидной корреспонденции)
корреспондентной теории до постоянной верификации когерентной. Однако попытка
последовательного проведения требования онтологической нейтральности в когерентной теории
оставляет нас не столько с когерентной теорией истины, сколько с когерентной теорией
обоснования знания, поскольку в таком случае нас могут интересовать не столько отношения
наших утверждений к миру, сколько причины, по которым мы поддерживаем именно эти
полагания. Поэтому для дальнейшего обсуждения связи между истиной и значением — и, в
частности, возможности применения в концепции значения как условий истинности теории
когерентизма — нам понадобится подробный анализ соотношения между истинностью и
обоснованностью знания.
Примерно такой путь — от корреспондентности к когерентности — проделал и Дэвидсон в 1960-
80-е годы — что соответствует и пути Витгенштейна от "Трактата" к "Исследованиям", и, более
широко, тому возрастающему признанию роли социокультурных факторов, которое характерно
для эволюции многих философов. В статье "Когерентная теория истины и знания" Дэвидсон
защищает аргумент, призванный "показать, что когерентность в итоге дает корреспонденцию
(coherence yields correspondence)"[540]. С такой точки зрения, мы признаем, что наши полагания
взаимно поддерживают друг друга, и принимаем их именно по этой причине. Но Дэвидсон не
может показать, как через доказательство когерентности наших полаганий мы делаем наше знание
истинным или ложным и поэтому соответствующим или не соответствующим внешней
действительности. Однако мы должны это сделать, если хотим дать теорию значения для
естественного языка: мы не можем не признать его не заключающим о мире. Язык существует
постольку, поскольку функционирует, а функционирует постольку, поскольку представляет собой
систему интенциональных репрезентаций, направленных на мир, и для того, чтобы дать теорию
этой системы, мы должны объяснить ее связь с другими основаниями нашей когнитивной
практики. Мы можем отказаться трактовать перцептуальные утверждения как экзистенциальные,
но это не избавит нас от необходимости дать теорию их обоснования именно как утверждений о
мире, а не только о других утверждениях.


10.8 Различение между истинностью и обоснованностью
знания
Мы можем знать некоторый факт только в том случае, если мы имеем истинное полагание о нем.
Однако, поскольку не все, а только некоторые истинные полагания являются знанием, то один из
центральных вопросов эпистемологии — что обращает просто истинное полагание в полноценное
знание?
Как известно, виды знания неоднородны. Я могу знать, как переустановить операционную
систему на своем компьютере; я могу знать какого-то человека; я могу знать, что битва при
Ватерлоо произошла в 1815 году. В первом случае я обладаю навыком; во втором — я знаком с
кем-то; в третьем — я знаю факт. Эти виды знания могут быть разграничены более чем одним
способом. С одной стороны, можно считать, что знание человека, места или вещи не должно быть
рассмотрено как нечто большее (или меньшее), чем знание некоторых фактов об этом человеке,
месте или вещи и обладание навыком отличать этого человека, место или вещь от других. С
другой стороны, знание фактов зависит от знакомства со специфическими предметами. Редукция
одной формы познания к другой очевидно неоднозначна; наиболее известной (по крайней мере,
наиболее важной для нас здесь) в этой связи дистинкцией является восходящее к Расселу
различение между знанием по знакомству и знанием по описанию. Именно знание фактов — так
называемое пропозициональное знание, в противоположность знанию по знакомству или
владению навыками, представляет основной интерес при обсуждении связи условий истинности
со значением. Исходный вопрос здесь может быть сформулирован так: при каких условиях мое
полагание должно считаться знанием, или — какие из моих полаганий должны считаться
знанием?
Этот вопрос предполагает, что знание — разновидность полагания, однако можно предположить и
нечто иное — а именно, что знание и полагание взаимно исключительны: например, на вопрос
"Ты так считаешь?" мы можем ответить "Нет, не считаю — я просто это знаю". Но аналогичным
образом мы можем на вопрос "Ты рад?" ответить "Нет, я не рад — я счастлив", где утверждение о
том, что я счастлив, никак не отрицает того, что я рад, а следовательно, этот ответ мог бы быть
перефразирован так: я не просто рад, я счастлив. В данном случае произошло сужение
экстенсионального значения: не всякая радость — счастье, но всякое счастье — радость.
Аналогичным образом утверждение "Я не просто полагаю это; я знаю это" не поддерживает
предположение, что полагание и знание взаимно исключительны; скорее напротив, это
свидетельствует о том, что знание (по крайней мере, пропозициональное) — разновидность
полагания. Каковы же здесь будут критерии сужения? Ясно, что не всякое полагание — знание, но
каким именно должно быть полагание, чтобы оно могло считаться знанием?
Очевидно, прежде всего — истинным, но этого так же очевидно недостаточно — по следующим
трем причинам.
• Истинное полагание может быть основано на дефектном рассуждении. Предположим, что я
полагаю, что курение — главная причина рака легких, потому что я вывожу это из того факта,
что я знаю двух курильщиков, которые умерли от рака легких. Обобщение истинно, но моего
свидетельства очевидности здесь недостаточно, чтобы считать это мое полагание знанием
(выборка из двух человек могла быть статистически нерелевантна, теоретически велика
вероятность совпадений, и т.п.).
• Истинное полагание может быть основано на ложном полагании. Воспользовавшись формой
известного примера Рассела, предположим, что я истинно полагаю, что фамилия президента
России в 2000 году начинается на букву 'П', но при этом это мое истинное полагание основано
на ложном полагании, что президент — Алексей Подберезкин. Мое истинное полагание, что
имя президента начинается с буквы 'П', не является знанием, потому что оно основано на
ложном полагании.
• И наконец, даже некоторые истинные полагания, следующие из правильного рассуждения,
основанного на истинном полагании, все же еще не являются знанием. Предположим, что я
полагаю (истинно), что мои соседи сейчас находятся дома. Мое полагание основано на
правильном рассуждении от моего истинного полагания, что я вижу свет в их окнах и что, в
прошлом, свет был только тогда, когда они были дома. Но предположим, далее, что на этот раз
свет был включен в отсутствие хозяев гостем, приходящей домработницей или грабителем, а
сами соседи только что вошли в дом и еще просто не успели подойти к выключателю. В этом
случае, несмотря на совпадение моего истинного в конечном счете полагания с истинным в
конечном счете положением дел, я не буду на самом деле знать, что мои соседи дома.
Итак, для того, чтобы быть знанием, истинное полагание должно обладать еще некоторым
свойством. Мы можем так и определить его: свойство, которое, будучи добавлено к истинному
полаганию, обращает его в знание, назовем обоснованием[541]; тогда знание — это истинное
обоснованное полагание. Уточнение понятия обоснования является предметом обширнейших
эпистемологических дискуссий, но в наиболее общей форме мы скажем, что полагание
обосновано в том случае, когда мы обладаем им в силу доступных нам релевантных причин. В
истории философии насчитывается множество подходов к теории обоснования, но их общая
отправная точка такова: обоснованное полагание — то, которым мы располагаем не в силу
простой когнитивной случайности. Понятие случайности здесь предстает в наиболее общем виде
— скорее как не-инференциальность, чем как противопоставление контингентных истин
необходимым. Платон обращается к этой интуиции в "Теэтете"; во второй "Аналитике"
Аристотеля теория перехода от незнания первооснов науки к их познанию предназначена
продемонстрировать, что существуют надежные познавательные механизмы, результаты которых
никоим образом не являются случайными; Декарт предлагает методы приобретения полаганий,
которые должны с необходимостью вести к истине; Локк подчеркивает, что если люди приходят к
своим полаганиям случайно, то они не свободны от критики, даже если эти полагания истинны.
Поэтому базисом для понятия обоснованности полагания является представление о его
неслучайности. Иными словами, если о пропозиции известно, что она не случайна, а выведена из
определенных причин, удовлетворяющих определенным требованиям, то, с когнитивной точки
зрения, это означает и то, что она истинна, и то, что она выступает как чье-либо полагание.
Следовательно, теория обоснования должна объяснить, что делает полагание не-случайно
истинным с когнитивной точки зрения.
Это может подразумевать, что обоснование должно быть определено или проанализировано в
отношении или в терминах истины. Можно, например, утверждать, что понятие обоснования
предполагает понятие истины. Это весьма традиционный способ рассмотрения отношения между
истиной и обоснованием, но он не является философски нейтральным. Возможно и обратное
требование: истина должна быть определена или проанализирована в терминах обоснования или
одного из его (приблизительных) синонимов, например обоснованной или гарантированной
утверждаемости (warranted assertibility). Это требование может принимать различные формы:
истина должна быть проанализирована как обоснование словоупотреблений, как максимальное
обоснование, как обоснование в идеальных обстоятельствах и т.д. Однако, как заметил Ричард
Рорти, тезис "истина как обоснование" часто утверждается как окольный путь выражения
некоторой другой доктрины.
Патнэм теперь согласен с Гудменом и Витгенштейном: представлять язык как картину
мира — как множество репрезентаций, которые нужны философии, чтобы изобразить их
находящимися в некотором неинтенциональном отношении к тому, что они
репрезентируют, — бесполезно для объяснения того, как понимается или осваивается
язык. Но... до своего отречения он полагал, что мы все еще могли бы использовать эту
картину языка для целей натурализованной эпистемологии; язык-как-картина не служил
полезным образом успешного понимания того, как язык используется людьми, но был
полезен в объяснении успеха исследования, точно так же, как "карта выполняет свое
предназначение, если она подходящим образом соответствует конкретной части Земли".
Патнэм здесь делает такой же ход, как Селларс и Розенберг. Эти люди все-таки
идентифицируют "истину" с "гарантированно для нас утверждаемым" (тем самым
разрешая истины о несуществующих предметах), но затем они переходят к описанию
"изображения" как неинтенционального отношения, которое дает нам архимедову точку
опоры, позволяющую сказать, что наша настоящая теория мира, хоть и наверняка является
истинной, может не изображать мир так же адекватно, как некоторая последующая
теория... Все трое хотят, чтобы с проблемами того, что я называю "чистой" философией
языка (т.е. собственно теории языкового значения — М.Л.), справлялась витгенштейнова
теория значения как употребления, а с эпистемологическими проблемами справлялось
отношение изображения в духе "Трактата"[542].
Итак, тезис "истина как обоснование" может служить для выражения тезиса о том, что теория
истины не может играть никакой роли в легитимной философской программе; а следовательно, мы
действительно не нуждаемся в теории истины, отличной от теории обоснования. Или же это —
метафора для популярного в философии языка тезиса о том, что всякая истина является истиной
относительно концептуальной схемы (см. § 3.6). Иногда же тезис "истина как обоснование"
выражает дефляционистское требование, что истина — избыточное понятие, в то время как
обоснование — нет. Или же он используется как способ отрицания того, что наши
обосновательные процедуры дают нам такую эпистемическую ценность как истина. Наконец,
тезис "истина как обоснование" иногда утверждается как способ выражения определенной
метафизической позиции. Например, возможно дать один и тот же ответ и на метафизический
вопрос, и на вопрос обоснования — скажем, прагматический.
Основной аргумент против требования, что истина может быть проанализирована в терминах
обоснования или редуцирована к нему, состоит в следующем. Синтаксическое значение таких
терминов, как 'обоснованный', 'проверяемый' и 'подтвержденный', подразумевает, что ничто не
обосновано или проверено, или подтверждено simpliciter. Эти причастия требуют управляемого
дополнения — чем утверждение или полагание обосновано или подтверждено — некоторыми
(истинными) фактами, или — как обосновано или подтверждено? Очевидно, как истинное. Тогда
приравнивание предиката 'истинный' к предикату 'обоснованный' или анализ истины даже
частично в терминах обоснования приведет к циркулярности или регрессу, обращающему 's
истинно' в бесконечную бессмыслицу 's обосновано как обоснованное как обоснованное как…'.
Известная попытка уклониться от этого последствия состоит в требовании, что утверждения
обоснованы "как утверждаемые". В одном из смыслов термина 'утверждаемый', любое
предложение утверждаемо, если оно физически способно быть утвержденным. Но никто не
требовал бы, чтобы все такие утверждения были истинны. В другом смысле 'утверждаемый'
является протяженным предикатом и имеет такую же семантическую форму, как, например,
'почтенный'; утверждаемое предложение — то, которое может быть обоснованно утверждено, так
же, как почтенный человек — это тот, кто может быть обоснованно, заслуженно почтен, а нее

<< Предыдущая

стр. 80
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>