<< Предыдущая

стр. 84
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

definientiae все еще слишком сильным критерием. Неформализованное использование
неопределенно и непоследовательно (противоречиво) многими способами, и отражение этих
особенностей в объяснении вовсе не непременно увеличивает объяснительную силу definientiа.
Неясные случаи не могут быть прояснены в соответствии с таким требованием, как
коэкстенсивность; в то же время случайный отход от неформализованных ясных случаев оправдан
стремлением построить хорошую теорию. Кроме того, неудовлетворительность требования
коэкстенсивности указывает на качественно отличную и более глубокую проблему: в науке и
обыденном языке возможны (и весьма многочисленны) случаи альтернативных истолкований
предикатов — истолкований, которые являются полностью неразличимыми в отношении любых
критериев, уместных в тех теориях, к которым они принадлежат; однако альтернативы не просто
не коэкстенсивны — они очевидным образом не пересекаются.
Одним из следствий такого подхода является плюрализм. Так, с точки зрения теории множеств,
система евклидова пространства может быть построена различными способами: можно по-
разному выбирать основные термины, не имеющие изначально определения, равно как и выбирать
сами определения, и тем не менее эти системы будут очевидно равнозначными: все это будут
полные системы евклидовой геометрии. С другой стороны, не имеет смысла стремиться включить
эти системы в единую суперсистему, так как один определенный термин в одной системе не
может одновременно иметь определение и не иметь его, а система, где все термины не имели бы
определений, не могла бы иметь прикладных приложений
В "Способах создания миров" Гудмен делает шаг от эпистемологии к онтологии и настаивает на
том, что противоречие между онтологическим монизмом и плюрализмом не выдерживает
пристального анализа. Если существует лишь один, единственный, мир, то он включает
множество различных, различающихся между собой аспектов; если же существует множество
миров, то в любом случае существует лишь одно (единое в этом отношении) множество этих
миров. Вслед за У.Джеймсом (еще одним философом из тех, которых он здесь называет своими
предшественниками) Гудмен фактически воспроизводит ход еще первых атомистических
построений: каждый отдельный космос конечен, но количество этих космосов бесконечно,
поэтому мир в конце концов бесконечен. Но "мир" Гудмена — категория столь же
эпистемологическая, сколько и онтологическая. Один мир может быть рассмотрен как множество
миров, равно как и множество миров может быть рассмотрено как один: это зависит от способа
рассмотрения. Речь здесь идет не о множестве альтернатив единственному действительному миру,
но о множестве действительных миров. Методологический и онтологический плюрализм —
естественное заключение эпистемологических взглядов Гудмена. С подобной точки зрения,
некоторые истинные утверждения и правильные представления могут вступать друг с другом в
противоречие, не теряя при этом своей истинности и правильности, — а следовательно,
действительных миров должно быть больше одного. Наш универсум состоит скорее из способов
описания мира, чем из самого этого мира или миров.
То, что традиционно рассматривалось как "окончательные" метафизические вопросы (т.е. вопросы
о характеристиках, составных частях или категориях "действительности") должно быть признано,
таким образом, бессмыслицей, кроме тех случаев, когда описание релятивизуется к системе или
"способу рассмотрения" ("way of construing") референции. Согласно Гудмену, адекватность
описания ни в каком случае не может быть вопросом истинности. Утверждение истинно, а
описание или представление правильно, для мира, которому оно соответствует (fit). Вопрос
задается скорее не о том, правильно ли представление или нет, а о том, в какой системе координат
или категорий, в каком контексте оно правильно. Например, изображения с обратной
перспективой или цветопередачей могут в определенных контекстах восприниматься нами как
реалистичные. Однако допущение об относительности понятия правильности и о возможности
существования конфликтующих правильных воспроизведений (renderings) не означает отказа от
четких критериев оценки правильности, различения правильного и неправильного.
В этой связи Гудмен проводит довольно тонкую дистинкцию между двумя смыслами, в которых
употребляется слово "реалистичный"[562]. С одной стороны, "реалистичный" означает
"соответствующий обыденным суждениям о правдоподобии": в этом смысле мы говорим,
например, что картины Дюрера реалистичнее картин Сезанна. Но мы можем говорить также о
достижении нового уровня реализма в работах того или иного художника или фотографа,
показавшего нам новые стороны жизни, о которых мы не знали раньше, но которые мы
восприняли как узнаваемые, когда увидели их. В этом случае "реалистичный" означает "вновь
обнаруженный с некоторой достоверностью". Речь здесь идет не об узнавании привычного
объекта, но об открытии, раскрытии вновь встреченного. Эти два смысла соответствуют понятиям
инерции и инициативы, с помощью которых Гудмен охарактеризовал свойства индуктивных
умозаключений. В номиналистической онтологии Гудмена такие понятия объясняются в терминах
той проекции предикатов, которая связывает в единый индивид комплекс, принадлежащий одному
месту и времени, и комплекс, принадлежащий другому месту и времени. В терминах такой
проекции некоторое место в поле зрения, в котором в настоящий момент отсутствует цвет,
присутствующий в другое время и в другом месте, можно считать потенциально окрашиваемым,
способным быть окрашенным (соlоrаblе) в этот цвет, а палку, которую не сгибают в настоящий
момент, можно считать гибкой. Решающая проблема заключается в том, чтобы обосновать
отображаемость предикатов в терминах законоподобных высказываний, а эта проблема по
существу является проблемой индукции.
В свою очередь, онтологические установки Гудмена проявляются в его философии языка. В
"Языках искусства" Гудмен предлагает общую теорию референции, охватывающую все
референциальные функции. Она основана на единой символической операции, посредством
которой один предмет представляет ("stands for") другой. На первый план здесь выходит критерий
внешности по отношению к символической (знаковой, или языковой в самом широком смысле)
системе — критерий, в определенном отношении предельно формальный: мы не можем говорить
о предметах обозначения как о сущностях, внутренне присущих самой знаковой системе, о неких
свойствах обозначения, поскольку отсылка к чему-то иному, направленность на иной предмет
является сущностным свойством знака. Именно благодаря этому конституирующему свойству
знак (например, гудменовский или кассиреровский символ) является собой, а не чем-то иным
(скажем, не относится к некоторому классу чисто физических, метафизических или психических
понятий). Таким образом, хотя базовые семантические примитивы (предельные единицы)
конструктивных систем могут являться феноменальными сущностями, эти системы тем не менее
не будут являться феноменалистскими системами, т. к. не будут поддерживать феноменализм как
фундаментальную эпистемологическую доктрину (равно и как онтологическую доктрину,
претендующую на полноту).
Отсюда становится ясной эпистемологическая значимость конструктивных систем для
обоснования употребления языка. Она состоит прежде всего в выявлении совокупности
взаимоотношений между различными частями концептуального аппарата. Фундаменталистская
метафора заменена в них "сетью полаганий" ("web of belief"). Подобно гипотетико-дедуктивным
теориям естественнонаучных дисциплин, определения и теоремы конструктивных систем
устанавливают дедуктивные отношения между предложениями, несущими рациональную
нагрузку; причем на чем более элементарных основаниях строится конструктивная система, тем
более плотными устанавливаются систематические связи и тем полнее общая связность и
внутренняя непротиворечивость системы. Следующим этапом является выявление согласуемости
различных систем, т. е., применительно к лингвистическим ситуациям, интерсубъективной
аутентичности значений, возможности одинаковой идентификации референтов всеми членами
языкового сообщества.



11.2 Гипотеза лингвистической относительности Сепира
— Уорфа
Итак, каково же соотношение детерминированности, конвенциональности каузальности значений
— или каков характер их детерминированности или каузальности? Где пределы их
альтернативности? Чем они определяются?
Гипотеза лингвистической относительности Сепира — Уорфа представляет — здесь следует
согласиться с Дэвидсоном — один из наиболее ярких примеров теорий конвенциональности
значения, исходящих из противопоставления концептуальной схемы, на использовании которой
основано описание, и наполняющего схему содержания "внешнего" мира, трансцендентного
описанию.

10.2.1 Эпистемологические основания концепции
лингвистической относительности
Гипотеза Сепира — Уорфа непосредственно связана с этнолингвистическими исследованиями
американской антропологической школы. Формы культуры, обычаи, этнические и религиозные
представления, с одной стороны, и структура языка — с другой, имели у американских индейцев
чрезвычайно своеобразный характер и резко отличались от всего того, с чем до знакомства с ними
приходилось сталкиваться исследователям в подобных областях. Это обстоятельство, по
общепринятому мнению, и вызвало к жизни в американском структурализме представления о
прямой связи между формами языка, культуры и мышления.
В основу гипотезы лингвистической относительности легли две мысли Эдварда Сепира:
1) Язык, будучи общественным продуктом, представляет собой такую лингвистическую систему,
в которой мы воспитываемся и мыслим с детства. В силу этого мы не можем полностью
осознать действительность, не прибегая к помощи языка, причем язык является не только
побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления, но наш
"мир" строится нами бессознательно на основе языковых норм. Мы видим, слышим и
воспринимаем так или иначе, те или другие явления в зависимости от языковых навыков и
норм своего общества.
2) В зависимости от условий жизни, от общественной и культурной среды различные группы
могут иметь разные языковые системы. Не существует двух настолько похожих языков, о
которых можно было бы утверждать, что они выражают такую же общественную
действительность. Миры, в которых живут различные общества, — это различные миры, а не
просто один и тот же мир, которому приклеены разные этикетки. Другими словами, в каждом
языке содержится своеобразный взгляд на мир, и различие между картинами мира тем больше,
чем больше различаются между собой языки.[563]
Речь здесь идет об активной роли языка в процессе познания, о его эвристической функции, о его
влиянии на восприятие действительности и, следовательно, на наш опыт: общественно
сформировавшийся язык в свою очередь влияет на способ понимания действительности
обществом. Поэтому для Сепира язык представляет собой символическую систему, которая не
просто относится к опыту, полученному в значительной степени независимо от этой системы, а
некоторым образом определяет наш опыт. Сепир, по наблюдению Дэвидсона, следует в
направлении, хорошо известном по изложению Т. Куна, согласно которому различные
наблюдатели одного и того же мира подходят к нему с несоизмеримыми системами понятий.
Сепир находит много общего между языком и математической системой, которая, по его мнению,
также
регистрирует наш опыт, но только в самом начале своего развития, а со временем
оформляется в независимую понятийную систему, предусматривающую всякий
возможный опыт в соответствии с некоторыми принятыми формальными
ограничениями... (Значения) не столько обнаруживаются в опыте, сколько
навязываются ему, в силу тиранического влияния, оказываемого языковой формой на
нашу ориентацию в мире[564].
Развивая и конкретизируя идеи Сепира, Уорф проверяет их на конкретном материале языка и
культуры хопи и в результате формулирует принцип лингвистической относительности.
Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы
выделяем в мире явлений те или иные категориями и типы совсем не потому, что они
(эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как
калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим
сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем
сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так,
а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего
подобную систематизацию...
Это обстоятельство имеет исключительно важное значение для современной науки,
поскольку из него следует, что никто не волен описывать природу абсолютно
независимо, но все мы связаны с определенными способами интерпретации даже
тогда, когда считаем себя наиболее свободными... Мы сталкиваемся, таким образом, с
новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления
позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или, по крайней
мере, при соотносительности языковых систем[565].
Уорф придал более радикальную формулировку мыслям Сепира, полагая, что мир представляет
собой калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашей
языковой системой. Так, условия жизни, культура и прочие общественные факторы
воздействовали на языковые структуры хопи, формировали их и в свою очередь подвергались их
влиянию, в результате чего оформлялось мировоззрение племени.
Между культурными нормами и языковыми моделями существуют связи, но не
корреляции или прямые соответствия... Эти связи обнаруживаются не столько тогда,
когда мы концентрируем внимание на чисто лингвистических, этнографических или
социологических данных, сколько тогда, когда мы изучаем культуру и язык... как
нечто целое, в котором можно предполагать взаимозависимость между отдельными
областями[566].
Но главное внимание Уорф уделяет влиянию языка на нормы мышления и поведения людей. Он
отмечает принципиальное единство мышления и языка и критикует точку зрения "естественной
логики", согласно которой речь – это лишь внешний процесс, связанный только с сообщением
мыслей, но не с их формированием, а различные языки — это в основном параллельные способы
выражения одного и того же понятийного содержания и поэтому они различаются лишь
незначительными деталями, которые только кажутся важными[567].
Согласно Уорфу, языки различаются не только тем, как они строят предложения, но также и тем,
как они членят окружающий мир на элементы, которые являются единицами словаря и становятся
материалом для построения предложений. Для современных европейских языков, которые
представляют собой одну языковую семью и сложились на основе общей культуры (Уорф
объединяет их в понятии "общеевропейский стандарт" — SАЕ), характерно деление слов на две
большие группы — существительное и глагол, подлежащее и сказуемое. Это обусловливает
членение мира на предметы и их действия, но сама природа так не делится. Мы говорим: "молния
блеснула"; в языке хопи то же событие изображается одним глаголом rеhрi — "сверкнуло", без
деления на субъект и предикат.
В языках SAE одни слова, обозначающие временные и кратковременные явления, являются
глаголами, а другие — существительными. В отличие от них в языке хопи существует
классификация явлений, исходящая из их длительности. Поэтому слова "молния", "волна",
"пламя" являются глаголами, так как все это события краткой длительности, а слова "облако",
"буря" – существительные, так как они обладают продолжительностью, достаточной, хотя и
наименьшей, для существительных.
В то же время в языке племени нутка нет деления на существительные и глаголы, а есть только
один класс слов для всех видов явлений. Таким образом, определить явление, вещь, предмет,
отношение и т. п. исходя из природы невозможно; их определение всегда подразумевает
обращение к грамматическим категориям того или иного конкретного языка[568].
Языки SAE обеспечивают искусственную изоляцию отдельных сторон непрерывно меняющихся
явлений природы в ее развитии. Вследствие этого мы рассматриваем отдельные стороны и
моменты развивающейся природы как собрание отдельных предметов. "Небо", "холм", "болото"
приобретают для нас такое же значение, как "стол", "стул" и др.[569] Вопрос, таким образом,
заключается в следующем:
от чего зависит тип деления?
Или:
почему мы классифицируем мир именно таким, а не иным способом?
Уорф утверждает не то, что членение явлений мира свойственно лишь языкам SАЕ, а то, что у
языков, сильно отличающихся друг от друга, различна также система анализа окружающего мира,
различен тип деления на изолированные участки. Он усиливает свой тезис тем, что подчеркивает
влияние языковых норм не только на процесс мышления, но и на восприятие людьми внешнего
мира. Это положение явно сформулировано Сепиром и взято в качестве эпиграфа в одной из работ
Уорфа:
Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным
образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную
форму выражения[570].
Уорф исследует, каким образом категории пространства и времени фиксируются в языках SАЕ и
хопи, и приходит к выводу, что хопи не знает такой категории времени, которая свойственна
нашим языкам, тогда как категория пространства сходна в обоих случаях. Наш язык не склонен
проводить различия между выражениями "десять человек" и "десять дней", хотя такое различие
есть: мы можем непосредственно воспринимать десять человек, но сразу воспринимать десять
дней мы не можем. Это воображаемая группа, в отличие от "реальной" группы, которую образуют
десять человек. Такие термины, как "лето", "зима", "сентябрь", "утро", "рассвет", также образуют
множественное число и исчисляются подобно тем существительным, которые обозначают
предметы материального мира. Уорф считает, что в этом отражаются особенности нашей
языковой системы, и называет такое явление "объективацией", поскольку здесь временные
понятия утрачивают связь с субъективным восприятием времени как "становящегося все более и
более поздним" и объективируются как исчисляемые количества, т.е. отрезки, состоящие из
отдельных величин, в частности длины, так как длина может быть реально разделена на дюймы.
"Длина", "отрезок" времени мыслятся в виде одинаковых единиц, подобно, скажем, такой
актуальности, как ряд бутылок[571].
Сравнивая выражение времени в языках SАЕ с хопи, Уорф отмечает, что множественное число и
количественные .числительные в языке племени хопи употребляются только для обозначения тех
предметов, которые образуют или могут образовать реальную группу. Такое выражение, как
"десять дней", не употребляют. Эквивалентом его может служить выражение, указывающее на
процесс счета, а счет ведется с помощью порядковых числительных. Выражение "они пробыли
десять дней" превращается в языке хопи в "они прожили до одиннадцатого дня" или "они уехали
после десятого дня". Этот способ счета не может применяться к группе различных предметов,
даже если они следуют друг за другом, ибо и в таком случае они могут объединяться в группу.
Однако он применяется по отношению к последовательному появлению одного и того же
человека или предмета, не способных объединиться в группу. "Несколько дней" воспринимается
не как несколько людей, к чему склонны, по мнению Уорфа, наши языки, а как последовательное
появление одного и того же человека[572]. Уорф считает необоснованным тот взгляд, согласно
которому хопи, знающий только свой язык и идеи, порожденные культурой своего общества,
должен иметь те же самые понятия времени и пространства, которые имеем мы и которые вообще
считаются универсальными.
Понятие "времени", свойственное языкам SАЕ, и понятие "длительности" у хопи, по мнению
Уорфа, различны. Вместе с тем он настойчиво подчеркивает, что особенности языка хопи
нисколько не препятствуют им правильно ориентироваться в окружающем мире. Более того, по
его мнению, этот язык ближе к современной науке — теории относительности и квантовой
механике, — чем индоевропейские языки, которые дают возможность воспринимать вселенную
как собрание отдельных предметов, что наиболее характерно для классической физики и
астрономии.
В работах Уорфа рассматриваются главным образом фундаментальные представления —
категории субстанции, времени, пространства, т.е. как раз те, которые, как можно предположить
без привлечения дополнительных допущений, с наибольшей вероятностью должны были бы
являться общими для всех людей. Поэтому, когда языки фиксируют в своих элементах понятия
субстанции, времени и пространства, то в этих элементах исследователь с наибольшей
вероятностью может обнаружить общее содержание.
Уместный здесь вопрос может быть сформулирован так: о чем идет речь в таком обсуждении — о
категориальной структуре человеческого мышления или о конкретном содержании
соответствующих понятий? Если мы считаем, что категории являются формами мышления, то
должны будем признать, что у нас нет оснований считать возможным "непредметное" мышление,
не связанное с представлениями о предмете и его свойствах (которые навязываются нам
категориями субстанции и акциденции). Точно так же вряд ли возможен естественный язык,
лишенный всяких выразительных средств, позволяющих мыслить в нем качественно-

<< Предыдущая

стр. 84
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>