<< Предыдущая

стр. 86
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

постоянного изменения, и попытки полностью постичь ее поэтому никогда не могут быть
завершены.
Поэтому когда мы говорим об описании естественного языка как открытой системы, в
действительности мы говорим скорее о его описании как системы замкнутых систем. Отвлекаясь
от некоторого технического различия в определении замкнутого языка у Айдукевича и Тарского,
можно сказать, что выделение последним отдельного языка, в котором формулируются
утверждения о семантических свойствах исходного объектного языка, в определенном смысле
призвано именно преодолеть дихотомию открытого и замкнутого языков путем представления
открытого языка в виде системы замкнутых языков. Такой подход соответствует результатам,
описанным в § 2.2.2 в связи с идентификацией значений в референциально непрозрачных
контекстах. Поэтому при обращении к эпистемологическим основаниям дистинкции
концептуальной схемы vs. содержания мира оказывается, что основания верификации значений
обнаруживаются в ее первой части. Иными словами, истинность выражения может быть описана
как истинность относительно некоторой концептуальной структуры.
В самом деле, относительность истины представляется непременной предпосылкой, если мы
пытаемся говорить о конвенциональности значения, удерживая при этом представления о связи
значения языкового выражения с условиями его истинности.



11.3 Конвенциональность истины и значения

11.3.1 Согласование концептуальных схем
Релятивистские представления обычно развиваются в терминах когерентной теории истины[581],
восходящей в современной традиции к Ф. Брэдли. Cогласно когерентной теории, мера истинности
высказывания определяется его ролью и местом в некоторой концептуальной системе. Чем более
связны, или согласованы между собой (coherent) наши идеи, тем в большей степени они
истинны[582].
Вопрос о том, может ли когерентная истинность быть использована для определения значения в
рамках условие-истинностного подхода, остается недостаточно проясненным. Однако следует
отметить, что для такой семантической теории оказалось бы справедливым ограничение Куайна,
определяющее аналитически истинные утверждения языка L как не более чем имеющие
соответствия в заданном классе аналитических утверждений этого языка.
Выше представления подобного рода были рассмотрены на примере популярной модели
истинностного релятивизма Джека Мейланда, остающейся в пределах корреспондентной
истинности. Согласно этой теории, понятие абсолютной истины представляется понятием
двухместного отношения между языковыми выражениями, с одной стороны, и фактами или
состояниями дел, с другой; понятие же относительной истины может быть представлено как
трехместное отношение между суждениями, миром и третьим термином.
Каким образом такое более общее понятие истины могло бы включать эти два подмножества?
Если мы хотим выразить понятие относительной истины в контексте некоторой корреспондентной
концепции истины, то нам следует
различать соответствия с двумя и с тремя терминами. Другими словами, мы можем
включить и абсолютную истину, и относительную истину в более общее понятие
соответствия с действительностью, хотя эти два типа соответствия могут значительно
отличаться друг от друга[583].
Каким образом концептуальная схема W могла бы дать такое понятие соответствия с тремя
терминами, которое было бы так же легко интуитивно схватываемо с очевидной ясностью
здравого смысла?
С абсолютистской точки зрения мир существует одним определенным способом, обладает
определенной структурой, т.е. его части находятся в определенных отношениях и т.д., и эта
структура открыта для фиксации в истинных выражениях.
Например, представляется ясной интуиция, согласно которой содержание мира состоит из частей
различных классов или видов (natural kinds), и эти категории — естественные виды — таким
образом реифицированы, а не просто наложены на содержание мира как некоторая искусственная
классификация[584]. Термины естественных видов существенно отличаются от других знаков языка
тем, что они требуют "понимания" или "знания" того, что они означают. Но такого типа
определения нельзя применять для естественных видов. Поэтому необходимо обращение к более
сущностным свойствам, выражающим внутреннюю структуру таких объектов.
Категоризация может фиксировать естественные виды как некоторые идентичности способов
существования различных частей мира. Но в таком случае термины естественных видов и
термины конвенциональной категоризации указывают на различные — обладающие различным
онтологическим статусом — категории содержания мира.
Выражение, указывающее на некоторые естественные виды и на связи между ними, способно
быть истинным в отношении прямого соответствия миру. Либо мир таков, что он содержит эти
виды, и они состоят в этой связи, либо нет. Это прямое двухместное отношение, которое может
быть использовано для прояснения характера референции абсолютно-истинного выражения. "P
абсолютно истинно" будет означать в таком случае: "мир таков, что в его содержание входят
элементы тех видов, на которые указывает P, и эти элементы состоят в той связи, на которую
указывает P".
Напротив, выражения, указывающие на некоторые конвенциональные классы и на связи между
ними, не могут быть истинны в отношении такого же прямого соответствия миру, как абсолютно-
истинные выражения, потому что они оперируют категориями, находящимися в ином отношении
к содержанию мира. Эти категории принадлежат некоторой концептуальной схеме, так или иначе
не тождественной содержанию мира. В результате возникает трехместное отношение между
выражением, миром и конвенциональной концептуальной схемой, ассоциированной с
выражением. "P истинно относительно конвенциональной концептуальной схемы W" будет
означать в таком случае: "мир таков, что его содержание может быть традиционно (скажем, в силу
действующего соглашения) классифицировано посредством W тем способом, на который
указывает P"[585].
Такой подход не означает взаимоисключаемость абсолютной и относительной истин: выражение
может являться в одно и то же время и абсолютно, и относительно истинным. Концептуальная
схема W может использовать категории, которые образуют не только искусственные классы, но
также и естественные виды. Кроме того, некоторое выражение P может быть абсолютно-ложно,
потому что термины W будут не в состоянии указывать на естественные виды, но относительно-
истиннно, потому что мир охватывается конвенциональными категориями тем способом, на
который указывает Р. Отсюда следует, что хотя абсолютная истина так же, как и относительная,
располагает ассоциированной концептуальной схемой, определяющим различием является
онтологический статус этой схемы. В этом, в частности, состоит причина того, почему
относительная истина может быть выражена трехместным отношением, а абсолютная — нет:
третий термин такого отношения, концептуальная схема, должен быть отчетливо отделен от двух
остальных[586]. Схема W, истолкованная как схема внешних (конвенциональных) классификаций,
удовлетворяет этому требованию, но если W полагается не более чем констатацией признаков
референта, то такое W не будет обладать достаточной онтологической автономностью от
референта: отношение W — референт не будет коррелировать с отношением Р — референт, и,
следовательно, трехместное отношение между этими тремя терминами не будет ни онтологически
однородным, ни сообщающим о мире нечто значимое. Поэтому привлечение концептуальной
схемы для выражения абсолютной истины оказывается избыточным.
Отсюда проясняется индивидуальный характер понятия "концептуальная схема": это —
индивидуальная картина мира, образуемая системой ментальных репрезентаций
(концептов).
Существует столько W, сколько есть языковых субъектов (носителей языка L), и существует
множество референций, истинных для всех W. Такое множество некоторым образом
характеризует область конвенционального для всех носителей языка L — например, можно
сказать, что оно представляет ее содержание. Если же мы универсализируем понятие
концептуальной схемы — допустим, отождествляем владение концептуальной схемой с
владением языком, — то мы затрудняемся объяснить с его помощью понятие конвенции,
поскольку впадаем в порочный круг, о котором предостерегал Куайн: для того, чтобы применять
конвенцию, которая была бы достаточно общей для обеспечения истинности высказываний, мы
уже будем должны использовать истинные высказывания в рассуждении, применяющем
конвенцию к индивидуальным приложениям.
Именно отрицание индивидуального характера концептуальной схемы, ее отождествление с
языком приводит Дэвидсона к выводу:
То, что прежде звучало подобно сенсационному: открытию – истина относительна к
концептуальной схеме – оказалось не более чем скучным и хорошо известным фактом,
что истина предложения относительна к включающему в себя данное предложение
языку[587].
Эти взгляды Дэвидсона встретили как поддержку[588], так и критику за "чрезмерный
верификационизм"[589]. Последняя точка зрения представляется более обоснованной.
Рассмотрим, каким образом одно выражение P может быть в одно и то же время истинно
относительно одной концептуальной схемы, W1, и неистинно относительно другой, W2. К. Суойер
назвал такой подход, согласно которому P будет иметь только одно ассоциированное W, "сильным
релятивизмом" в противоположность "слабому релятивизму", где выражение может быть истинно
относительно W1 и при этом вообще не формулируемо в терминах W2[590].
Ценность "слабого" варианта концепции относительной истины для обоснования языковой
конвенции будет зависеть от возможности существования радикально различающихся
концептуальных схем. Если в сообществе носителей языка L, включающем n членов, действует
соглашение по поводу употребления Р, то это означает, что Р истинно относительно W1, W2, ... Wn.
Тогда W1, W2, ... Wn должны иметь некоторую область пересечения ?, содержанием которой будет
множество всех высказываний, тривиальным образом истинных для всех носителей языка L.
Область ? может быть описана с помощью интенсиональной функции[591], областью определения
которой будет множество всех возможных правильных высказываний языка L, а областью
значения — множество всех возможных истинных референций, выражаемых на этом языке.
Логика нашего языка предполагает эти референции: таким способом конституируется все, что мы
можем сказать о мире. По отношению к конвенции это означает, что связь между высказываниями
и их референтами задает пределы функционирования соответствующих соглашений. Поскольку
мы способны усматривать такие пределы, постольку мы не можем говорить о том, что так
заданная связь и, соответственно, логика языка суть результаты конвенции. Конвенция выступает
в качестве регулятива, создавая условия интерсубъективной проверяемости индивидуальных
концептуальных схем. Прояснение смысла конвенции и ее роли в формировании значений может
быть осуществлено в направлении определения функциональных границ конвенции по
отношению к значениям путем генетического анализа значений, которые полагаются
конвенциональными.
Рассмотрим два примера.
I. Предположим, что мальчик-африканец спрашивает у своего учителя из советского культурного
представительства "Скажите, дяденька: снег — он какой?" — при том, что учитель понимает,
что это вопрос и что он обращен к нему. Учитель (А) честно объясняет ему, что снег белый и
т.д. Другой же учитель (Б) вместо ответа, как дзэнский монах, бьет ученика палкой по голове,
не забыв после этого заботливо переспросить: "Ну, теперь понял?" И в первом, и во втором
случаях оба учителя представляли себе ситуацию: они понимали, что это вопрос, и что он
обращен к ним, и, более того — что эта ситуация должна быть реализована в направлении
достижения понимания со стороны ученика. В этом смысле, можно считать, что оба учителя, А
и Б, разделяли сходные цели; однако, их подходы к успешной реализации данной ситуации
различаются, так что, если ученик и наблюдатели ожидают, что на вопрос последует ответ и
разъяснения, то они будут удивлены поведением Б: в этом контексте (это контекст
определенного понимания ситуации, которое мы можем считать конвенционально заданным)
такое оформление, в том числе и языковое, этой ситуации будет развивать ее в направлении,
обратном направлению к цели, то есть к объяснению. Для Б же, наоборот, его действия
означают движение к цели — они направлены на то, чтобы вызвать у ученика состояние
понимания.
II. Предположим, что А и Б верят в загробную жизнь. Они говорят на одном языке и понимают
друг друга. Но Б приводит такое доказательство этого тезиса, которое А никак не может
считать доказательством. Это означает, что совпадение полаганий А и Б по вопросу о
загробной жизни не может быть проверено, поскольку не имеет общего поля
интерсубъективной истинности. Можно ли тогда считать, что А и Б говорят об одном и том же?
Где здесь границы конвенции?
Если А в ответ на требование Б предъявить доказательства существования загробной жизни
бьет его палкою (не насмерть) с целью убедить собеседника, то мы полагаем (сторонний
наблюдатель В может считать), что они действовали в рамках разных конвенций. Для А его
действия обладали доказательной силой, а для Б — нет.
Поскольку А и Б говорят на одном языке, то Wa и Wб имеют общее ?, но из примеров мы видим,
что конвенция не всегда является источником интерсубъективной проверяемости. В данном
случае для успеха проверяемости Wa и Wб должны не только иметь общее ?, но и иметь
возможность дальнейшего взаимного согласования концептуальных схем, которое может быть
проведено относительно внеязыковых ориентиров. Конвенция задает рамки и/или указывает
направление такого согласования, но не заполняет его предметную (содержательную) область[592].
Таким образом, ситуации, которые мы можем рассматривать как примеры реализации конвенций,
предстают как целесообразное единство действий и языковых выражений. Такая ситуация
предполагается развивающейся в направлении соответствующей цели — например, достижения
понимания — при правильном применении языка. Можно сказать, например, что языковое
выражение употреблено правильно, если цель, которую ставил перед собой говорящий при его
произнесении, достигнута. Поэтому если мы строим объяснение конвенции на "слабом" варианте
релятивизма, то такое объяснение предполагает не то, что необходимые истины созданы в
соответствии с соглашением, а только то, что необходимые истины (например,
естественнонаучные) традиционно выражаются в одних терминах скорее, чем в других.
Итак, мы установили, что языковая конвенция обеспечивает возможность взаимного согласования
индивидуальных концептуальных схем и что пределы такого согласования связаны с характером
отсылки к внеязыковому миру, представляемой языковыми выражениями. Поэтому дальнейшее
обсуждение конвенции должно более определенно учитывать соотношение между языковыми
знаками, концептуальными схемами и внеязыковым миром.


11.3.2 Онтологический статус концептуальных схем
Если выражение P истинно как относительно W1, так и относительно W2, то это означает, что и W1,
и W2 располагают достаточными концептуальными ресурсами для того, чтобы быть
сопоставимыми друг с другом. Но если бы это был единственный вид взаимоотношений
концептуальных схем, связанных с предложениями, указывающими на один и то же феномен, то
релятивистская концепция работала бы в конечном итоге совершенно аналогично
абсолютистской. Различие между концептуальными схемами сводилось бы к тому тривиальному
факту, что некоторый идиолект может содержать простые предикаты, объему которых в
некотором другом идиолекте не соответствует ни один простой предикат или не один предикат
вообще — и, соответственно, отождествление владения языком и владения концептуальной
схемой, в духе Дэвидсона, было бы оправдано. Тем не менее наличие общей для двух идиолектов
онтологии, содержащей понятия, которые индивидуализируют одни и те же объекты, само по себе
еще не гарантирует пересечение концептуальных схем носителей этих идиолектов. Поскольку
содержание мира может быть отражено в различных концептуальных схемах различным образом,
поскольку оно открыто для различных способов концептуализации, в том числе и для
несоизмеримых[593] — постольку регулятив, управляющий взаимным согласованием
концептуальных схем, должен быть открыт для онтологического анализа.
В самом деле, если мы скажем, что все истинные выражения истинны относительно
концептуальной схемы конвенциональных классификаций, связанных с обсуждаемым
выражением, то такой тезис может быть оспорен на непосредственном основании собственного
истинностного статуса. Если сам тезис истинен лишь относительно, то он, если истинен,
опровергает сам себя, составляя собственный контрпример[594]. Если же, с другой стороны, тезис
относительной истины приемлем для сообщения о себе, значим относительно самого себя, тогда, в
силу того, что он может являться в лучшем случае лишь относительно истинным, он сам сужает
свою значимость, снижает свою релевантность для того, для кого относительная истина
релятивизована к другой концептуальной схеме.
Поэтому, возможно, следует ограничить область применения понятия относительной истины
выражениями о содержании мира, т.е. выражениями объектного языка. Такое ограничение
соответствовало бы онтологическому тезису о конвенциональной категоризации содержания
мира: в центре оказываются выражения о содержании мира, а не метавыражения, заключающие о
содержательных выражениях. П. Давсон-Галле формулирует такой ограниченный тезис
относительной истинности объектно-языковых выражений следующим образом:
истинное выражение объектного языка истинно относительно концептуальной схемы
конвенциональных категоризаций, связанных с обсуждаемым выражением[595].
Такое определение, будучи метаязыковым выражением, избегает самореференции и тем самым
самоопровержения через представление контрпримера.
Однако вместе с тем выражения объектного языка, о которых оно заключает, также являются, в
свою очередь, частью содержания мира, и поэтому заключающее о них выражение также может
быть рассмотрено как выраженное на объектном языке. С такой точки зрения, проблема
онтологического статуса конвенциональных категоризаций не может учитывать различие между
выражениями, использующими непосредственно указывающие на содержание мира понятия, и
метавыражениями относительно таких выражений. Если это так, то надежда избежать
самоопровержения релятивизма, ограничивая область его приложения, не оправдывается.
Тем не менее прояснение этого различия важно для завершения описания того механизма, с
помощью которого происходит взаимное согласование концептуальных схем. В ходе такого
согласования языковое выражение подвергается интерпретации — которая, как известно, может
иметь один из двух видов: описание в других знаках того же кода (парафраз) либо описание в
знаках другого кода (перевод). Систематическое знание языка как языковая компетенция
говорящего или слушающего предшествует интерпретации языкового выражения и
конвенционально по природе[596]. Для того, чтобы показать пределы взаимного согласования
концептуальных схем, следует выяснить, чтo именно может выступать в роли интерпретационного
кода в концептуальных схемах — и, соответственно, в каком отношении находится
интерпретационный код к содержанию мира.
Мы уже видели, что позиция, отождествляющая владение языком с владением концептуальной
схемой, не является продуктивной для объяснения конвенции как стабилизатора значения. Мы
приняли, далее, что концептуальная схема — это нечто большее, чем аналитический набор
аксиом, с которым сравнивается выражение Р для установления его истинности, поскольку
использование набора неинтерпретированных выражений в качестве релятивизатора сталкивается
с непреодолимыми трудностями[597]. Определив это "нечто большее" как систему ментальных
репрезентаций, мы должны теперь показать, каким образом эта система может выступать в роли
интерпретационного кода, т.к. в противном случае обсуждение конвенциональности значения в
предложенном здесь направлении остается неполным.
Объявляя противопоставление концептуальной схемы эмпирическому содержанию "третьей
догмой эмпиризма" (вслед за двумя Куайновыми — аналитико-синтетической дистинкцией и
редукционизмом), Дэвидсон исходил из того, что как аналитико-синтетическая дистинкция, так и
концептуальный релятивизм, по его мнению, объяснимы в терминах идеи эмпирического
содержания. Дуализм синтетического и аналитического является дуализмом предложений,
которые истинны вследствие как своего значения, так и эмпирического содержания, и
предложений, истинных лишь благодаря своему значению и не имеющих никакого эмпирического
содержания. Однако поскольку мы считаем, что все предложения имеют эмпирическое
содержание, которое объясняется через референцию к внеязыковому миру, постольку мы не
можем отказаться от идеи эмпирического содержания. Таким образом, вместо аналитико-
синтетического дуализма мы получаем дуализм концептуальной схемы и эмпирического
содержания.
Трудно не согласиться с Дэвидсоном в том, что описанный им дуализм не может быть
представлен в рациональной форме[598], но отсюда еще не ясно — и не видно, как может быть
прояснено, — каким образом концептуальная схема может быть описана в терминах соответствия
некоторой внешней ей сущности. Возможно, у эмпиризма была всего лишь одна догма, а именно

<< Предыдущая

стр. 86
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>