<< Предыдущая

стр. 90
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

(движение к архетипу), и выход за пределы данного диалекта к родственным диалектам (от
данного языка и родственным языкам). Таким образом, утверждается единство синхронного
описания и внутренней реконструкции и далее — внутренней реконструкции как обобщения
данных во времени и внешнего сравнения как обобщения данных в пространстве. Сущностное
единство оснований употребления термина в языке проявляет себя, в частности, в том факте, что
не существует дискретной границы между внутренней реконструкцией и внешним сравнением
языковых явлений.
Всякая внутренняя реконструкция, по мере того как она отдаляется от современного
исследователю момента времени, постепенно переходит во внешнее сравнение, сначала —
близкородственных диалектов одного языка, затем — генетически родственных языков. В связи с
этим возникает вопрос: обладает ли каждый из диалектов одного языка собственной языковой
системой и структурой или же система и структура каждого из них являются разновидностями,
вариантами одного инварианта — общей системы и структуры данного языка в целом?
Традиционные для классической сравнительно-исторической лингвистики представления,
согласно которым диалектные изоглоссы обычно совпадают с границами племен в родовом
обществе и с границами феодальных земель в более позднее время, сменились более детально
проработанной позицией, согласно которой внутренние системы диалектов являются вариантами
одной общей системы-инварианта. Здесь целесообразно говорить о тройном соотношении:
система языка в ее ярусах (от поверхностного до внутренних разной степени глубины) —
территориальное распространение (от говора, через диалекты, до языка) — различия во
времени (от современного состояния к все более удаленным состояниям в прошлом). Это
соотношение конкретизует более общий "принцип лингвистического единства": языковая
система — пространство — время и подчеркивает градуальный характер соотношения трех
частей. В таком виде этот принцип позволяет корректировать внутреннюю реконструкцию
данными внешнего сравнения: на определенном этапе реконструкции — и чем далее от ее начала,
тем больше — реконструируемая система должна проверяться показаниями родственных
диалектов[604].
Тот же принцип позволяет корректировать внешнее сравнение и сравнительно-исторический
метод вообще данными внутренней реконструкции. С такой точки зрения, сходное параллельное
развитие родственных языков не может быть случайным уже хотя бы в том отношении, что оно
может быть рассмотрено как возникающее на основе тенденций, заложенных в системе праязыка.
Таким образом, из логически равноправных реконструкций системы праязыка, возникающих на
основе сравнения архетипов, более приемлемой оказывается та, которая может обосновать
динамические процессы переходов от общей системы к архетипам.
Вместе с тем принцип единства "языковая система – пространство – время" характеризует и
языковые союзы, независимо от генетически общего или необщего происхождения составляющих
их языков. Этот принцип подчеркивает общность языковой семьи, основанной на генетическом
принципе, и языкового союза, основанного на принципе длительного соседства, сосуществования
в пространстве и времени, различных по происхождению языков. Четким критерием отличия
семьи от союза остаются закономерные фонетические соответствия и общность по
происхождению грамматических морфем, что может характеризовать только генетическую семью.
Однако по мере углубления реконструкции этот критерий утрачивает четкость, и поэтому в
наиболее глубоких реконструкциях фактически говорят о едином явлении "семье-союзе", не вводя
дальнейшей характеристики, — генетическая ли это семья или языковой союз. При этом речь идет
не о наблюдаемом явлении ("таком союзе, который по данным наблюдения превратился бы в
генетическую семью"), а о закономерной при глубинной реконструкции абстрактной категории, в
которой различия между семьей и союзом уже не играют роли[605].
Передача языковой единицы сквозь меняющиеся состояния языка, от одного говорящего к
другому, от одной эпохи к другой, решающим образом вовлекает в процесс социальные намерения
людей говорить на одном языке. В принципе, возможна такая ситуация, в которой какой-либо
говорящий ввел какое-то слово с жесткой референцией к какому-то данному объекту, затем этот
объект перестал существовать и вообще не оставил никаких следов; но слово остается в языке и
сохраняет ту же жесткую референцию к тому же объекту, несмотря на то, что последующие
говорящие никогда не попадали в ситуацию воспроизведения его первого употребления: его
употребляют так — а не иначе — потому, что "так говорят".
Таким образом, здесь мы имеем дело с анализом корреляций между различиями в истории
употребления термина и индивидными различиями в группах людей, употребляющих его, —
выражающимися, например, в пространственных различиях.
Наличие таких корреляций может быть рассмотрено как связанное с ролью актуального
экстенсионала в отграничении значения. Так, Б. Холл Парти ссылается на пример с терминами,
обозначающими социальное положение человека: в изменении экстенсионала и значения этих
слов велика роль исторических изменений в обществе[606]. Термин сеоrl, предок современного
английского слова сhurl — "грубый, грубиян, мужлан", — претерпел семантическое изменение,
обозначая вначале свободного крестьянина низшего социального ранга (VII в.), затем
полукрепостного (XI в.) и наконец крепостного, serf (XII в.). В каком смысле в подобных случаях
можно говорить о том, что экстенсионал остался фиксированным, а его свойства изменились?
Ответ на этот вопрос может быть дан в духе Патнэма: экстенсионал в данном случае отграничен
членством в некотором социальном классе, который сохраняется как самотождественная
сущность, несмотря на постоянные замещения в его членстве, подобно тому, как наше тело
сохраняется тождественным при всех изменениях его атомов и молекул.
Но как бы ни была важна роль актуального экстенсионала в фиксации значения термина, примеры
указывают на важность и еще одного фактора – на роль мыслительных склонностей,
"когнитивных установок" носителей языка. В самом деле, еще более ранним значением слова сеоrl
было просто "человек, мужчина", а сопутствующим значением, которое прошло сквозь все
изменявшиеся значения социальных рангов, было то, которое в сущности сохраняется и теперь –
"неотесанный парень"; "мужик". Семантическое изменение, состоящее в том, что сначала термин
обозначал социальное положение, а затем стал обозначать нечто другое – черту характера, облика
или социального поведения, предполагает изменение в критерии воспринимаемого сходства, на
основании которого производится индукция от данного набора образцов-индивидов к более
широкой области применения. Невозможно (как правило) остенсивно указать полный
экстенсионал какого-либо предиката; само отношение подобия, на котором основано обобщение
от одного примера или образца к полному экстенсионалу, может быть рассмотрено как
относительное и конвенциональное. Поэтому общие всем говорящим на языке L склонности
определять свойства объектов, их сходства и различия так, а не иначе, остаются решающим
фактором индивидуации.
Итак, фиксация определенной интерпретации знаков может быть рассмотрена как
предполагающая два основания:

• "актуальную природу данных индивидуальных (раrticular) объектов, которые выступают как
парадигма" — то, что является независимым от носителей языка и чего они полностью не
знают, и
• общие перцептивные и когнитивные свойства человеческого сознания, определяющие природу
генерализации, при которой указанная парадигма начинает служить образцом для обобщения.
При этом оба основания проявляются взаимосвязанно в том отношении, что когнитивные свойства
сознания обеспечивают актуализацию парадигмы.
Такое понимание процесса установления связи между знаком и его референтом позволяет далее
конкретизировать релевантность интерпретант — факторов стабилизации интерпретации.
Например, когда в язык впервые был введен термин тигр, то лишь какая-то небольшая часть
существовавшего тогда множества тигров была в истории термина связана с этим языковым
актом. Те же самые факторы, которые обеспечивали правильность применения этого термина ко
всем остальным существовавшим тогда же тиграм, обеспечивают применение этого термина ко
всем тиграм, родившимся после того, и ко всем возможным тиграм, которые появились бы на
свете при каком-либо ином ходе событий. Актуальная природа объектов, вовлеченных в
первоначальный акт введения термина, ведет к тому, что интенсионал термина становится
частично жестким, в том смысле, в каком Крипке говорит, что собственные имена делают их
интенсионалы полностью жесткими.
С подобной точки зрения, определение такого понимания референции, которое учитывает процесс
установления связи между знаком и его референтом, как каузального подхода неоправданно
сужает его объем. Предыдущее употребление термина выступает не столько собственно причиной
его последующего употребления, сколько основанием его очередной реинтерпретации,
актуализуемой его очередным употреблением. Такое основание включает говорящего в некую
заданность, допускающую интерсубъективную проверку правильности употребления термина в
пределах языкового сообщества. Стабильность употребления знака в одном и том же значении
объясняется в таком случае не причинной обусловленностью знака, но открытостью описания для
верификационных метатеоретических процедур, подразумевающих интерпретацию в более
широком метаописательном контексте. На первый план при этом выходит проблема
правильности интерпретации, а уместный в этой связи вопрос можно сформулировать так:
какими критериями мы должны руководствоваться для того, чтобы иметь возможность
судить о том, правильно или неправильно употреблен термин?
Очевидно, здесь не может быть достаточно не только критериев соответствия с
действительностью, но и вообще каких бы то ни было критериев, игнорирующих свойства
знаковых систем. Задачей знаковых систем является не только отражать то, что происходит в
реальности, но и дополнять реальность доступными этой системе средствами, помогая
разобраться во внешнем мире при помощи методов, имеющихся в распоряжении данной системы.
Эта важнейшая функция знаковых систем усиливается по мере того, как человечество
сталкивается со все более сложными и абстрактными проблемами реальности, не данными нам в
непосредственные ощущения, и о которых можно получить представление только при помощи
сложной дифференцированной символики. В этих случаях основными критериями правильности
нашего манипулирования с системой на некотором отрезке познания становятся правила самой
системы и наше буквальное их исполнение. Многочисленные факты свидетельствуют, что
временное и вынужденное отключение от ориентации на эмпирическую реальность и
переключение на автономную деятельность самой системы может в итоге привести к решению
задач, не поддающихся разрешению иными способами.
Представление о том, что в этих случаях решающий вклад принадлежит внутренним ресурсам
знаковых систем, возникает из того факта, что в реальном процессе употребления даже
обыденного языка проблема автономной (не связанной с механизмом соответствия внеязыковой
действительности) работы механизма действий языковой системы является весьма существенной.
Всякий раз, когда мы хотим высказать, например, модальное суждение или же когда нам
требуется восполнить ряд фактов, не связанных в цепочку последовательных событий, нам
приходится прибегать к автономной работе правил языковой системы. Эта проблема обычно
анализируется как проблема контрфактуалов.
Например, Н. Гудмен так рассматривает предложение: "Если этой спичкой чиркнуть, то она
зажжется":
Предположение, что событие произойдет, зиждется на некоторых посылках, не
упомянутых в придаточном предложении. Кроме основного условия (чиркнуть
спичкой), подразумеваются и другие – спичка правильно изготовлена, достаточно
суха, помещена в кислородную среду и т.д. Так что следствие практически вытекает
из целого ряда релевантных предпосылок... Но “если спичка будет сухая” относится не
к сфере логики, а к тому, что мы называем естественным, физическим или причинным
миром.
Гудмен далее перечисляет еще и еще условия, и приходит к заключению:
Мы в конце обнаруживаем, что находимся в бесконечном вращении по кругу...
Другими словами, чтобы прийти к правильному выводу, надо все дальше и дальше
обеспечивать тылы. Строго говоря, мы можем сделать окончательный вывод только на
основе недоказанных посылок; проблема условных предложений оказывается
неразрешимой.
Таким образом, обращение к реальной действительности для решения проблемы контрфактуалов
оказывается недостаточным. Своеобразие нереальных (еще неосуществленных) условий
проявляется в том, что их выражение в речи включает не только две посылки, одна из которых
является логическим следствием другой, но и уверенность, что правильность этой последней
посылки может быть дедуктивно-гипотетически установлена самостоятельным, не зависимым от
логики способом.
К самостоятельным факторам, устанавливающим правильность нереальных условий, можно
отнести объем существующих у людей знаний и вывод, получаемый из более обширного по
объему закона, для которого рассматриваемый случай является частным. Однако объем
существующих у людей знаний предстает некоторой абстракцией, связанной с познавательной и
креативной практикой, и как объем может в наиболее общем виде определен как область
возможности общего знания, общего для всех членов языкового сообщества в том отношении, что
оно потенциально доступно, открыто для постижения каждым из членов языкового сообщества в
результате определенного познавательного процесса. Так, Д. Льюис показал, что
контрфактические высказывания ведут себя иначе, чем обычные условные высказывания с
материальной импликацией[607]. Если имеет место (p > q) и (q > r), то отсюда следует, что
(p > r). Однако из истинности высказываний "если бы имело место p, то q" и "если бы имело
место q, то r" не следует истинность высказывания "если бы имело место p, то r". Различие между
условными и контрфактическими высказываниями указывает на эпистемологическую и
онтологическую значимость собственно языковых правил, сложившихся в результате историко-
культурного процесса функционирования языка (т.е. "социальных и культурных факторов", о
которых Льюис писал в связи с конвенцией). В самом деле, еще одним источником придания
уверенности выводам из обычных силлогизмов (или из более сложных типов рассуждений,
включая реальные и нереальные условия) предстает жесткое следование правилам языка,
используемого для аргументации. Аккумулированный в языке опыт человечества может убедить
отдельного человека или группу людей в правильности языковых построений, если они будут
сформулированы в соответствии с правилами логики и языковых действий. Языковые
конструкции, опирающиеся как на жизненный опыт, так и на правила логики, живут и
самостоятельно, по своим собственным законам. С их помощью можно построить мощные теории,
в которых обнаруживаются совершенно неизвестные из прежнего опыта вещи.
Поэтому вопрос о том, какими критериями мы должны руководствоваться для суждений о
правильности употребления термина, имеет минимум два измерения: референциальное и
синтаксическое, связанное с правилами действия языковой системы; но и последнее разделяется
надвое в зависимости от того, понимаются ли правила как множество образцов или как
руководство к действию.
Итак, можно следующим образом сформулировать те эпистемологические и онтологические
посылки конструктивного подхода, которые представляются наиболее важными для анализа
естественного языка:

• Любой предмет может быть категоризован с одинаковым успехом многими способами, которые
отличаются по существу в онтологическом наполнении и являются в этих систематизациях
взаимно несовместимыми (плюрализм).
• Из-за множественности версий мира в различных знаковых системах бесполезно искать полное
описание действительности (сущностная незавершаемость).
• Онтологические предложения имеют истинностное значение только относительно
“истолкования” или “трактовки” объектов, мира, действительности, и т.д.; в целом, отсылка к
“миру” имеет смысл только в том случае, если она релятивизуется к системе описания
(онтологический релятивизм).
Исходящая из таких посылок общая теория референции, охватывающая все референциальные
функции, основана на единой символической операции, посредством которой один предмет
представляет (“stands for”) другой.
На первый план здесь выходит критерий внешности по отношению к символической (знаковой,
или языковой в самом широком смысле) системе — критерий, в определенном отношении
предельно формальный: мы не можем говорить о предметах обозначения как о сущностях,
внутренне присущих самой знаковой системе, о неких свойствах обозначения, поскольку отсылка
к чему-то иному, направленность на иной предмет является сущностным свойством знака. Именно
благодаря этому конституирующему свойству знак (например, гудменовский или кассиреровский
символ) является собой, а не чем-то иным (скажем, не относится к некоторому классу чисто
физических, метафизических или психических явлений). (Для обоснования альтернативного
объяснения, отрицающего конститутивность референции для знака, потребовалась бы совершенно
иная теория языка, с помощью которой было бы труднее объяснять функционирование
естественных и других используемых нами языков.)
Таким образом, хотя базовые семантические примитивы (предельные единицы) конструктивных
систем могут являться феноменальными сущностями, эти системы тем не менее не будут являться
феноменалистскими системами, т. к. не будут поддерживать феноменализм как фундаментальную
эпистемологическую доктрину (равно и как онтологическую доктрину, претендующую на
полноту).
Отсюда становится ясной эпистемологическая значимость конструктивных систем для
обоснования употребления языка. Она состоит прежде всего в выявлении совокупности
взаимоотношений между различными частями концептуального аппарата. Фундаменталистская
метафора заменена в них Куайновой “сетью полаганий” (“web of belief”). Подобно гипотетико-
дедуктивным теориям естественнонаучных дисциплин, определения и теоремы конструктивных
систем устанавливают дедуктивные отношения между предложениями, несущими рациональную
нагрузку; причем на чем более элементарных основаниях строится конструктивная система, тем
более плотными устанавливаются систематические связи и тем полнее общая связность и
внутренняя непротиворечивость системы. Следующим этапом является выявление согласуемости
различных систем, т. е., применительно к лингвистическим ситуациям, интерсубъективной
аутентичности значений, возможности одинаковой идентификации референтов всеми членами
языкового сообщества.
Если мы применим критерии подобного рода к ситуации употребления естественного языка, то
референции, возникающие в ходе этого употребления, оказываются таким образом в поле
согласования индивидуальных картин мира, или индивидуальных концептуальных схем носителей
языка. Эпистемологически сама возможность реального употребления языка предстает при этом
обнаружением собственно полисубъектности, необходимой для возможности интерсубъективной
верификации. Такой подход позволяет избежать традиционно адресуемого релятивизму упрека в
бессодержательности, недостаточном представлении референциальных оснований.
Онтологический статус общей для всех носителей языка области согласования их
индивидуальных картин мира оказывается при этом открытым для точного анализа и прояснения.
Редукционистские эпистемологические программы, пытающиеся вывести значение фактуальных
предложений в терминах “наблюдаемых“, обнаруживаемых логических последовательностей
оказываются, с такой точки зрения, беспредметными. Для прояснения представлений о
конвенциональности значения в естественных языках это означает следующее.
Возможность одновременного наличия нескольких конфликтующих версий мира не отменяет и не
уменьшает их истинностного значения (для разных концептуальных схем). Аналогичным образом
признание относительности истинности языкового выражения не отрицает необходимости
выявления четких критериев его правильности, в качестве которых могут выступать критерии
адекватности правилам конструктивной системы. Это означает, что признание
конвенциональности значения не подразумевает с необходимостью признание его
произвольности.
Итак, если утверждение истинно, а описание или представление правильно, не "само по себе-для-
мира", а для конструктивной системы, критериям адекватности которой оно соответствует, то в
таком случае можно предположить, что отсылка (референция) к "миру" имеет смысл и может
служить для построения адекватной теории значения только в том случае, если она релятивизуется
к системе описания. Поскольку в этом отношении установление связи между знаком и его
референтом является источником семантических правил, постольку оно может быть признана
внеязыковым детерминативом (стабилизатором) значения. Поскольку, далее, пределы взаимного
согласования индивидуальных концептуальных схем (которые очевидно могут быть рассмотрены
как конструктивные системы ментальных репрезентаций) устанавливаются их отношением к
внеязыковому миру, через каковое отношение (в частности, референцию) осуществляется
обозначение языковыми выражениями элементов внеязыкового мира, постольку установление
отношения обозначения выступает внешним динамическим стабилизатором значения.
Динамическим же он предстает в первую очередь потому, что способность знака служить
источником факта наличия предмета обозначения является, по-видимому, единственным
удовлетворительным внеязыковым стабилизатором, соответствующим внутриязыковым

<< Предыдущая

стр. 90
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>