<< Предыдущая

стр. 93
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

представлении о том, что мы не можем "выйти вовне" нашего множества полаганий и сравнивать
суждения с объективными фактами. Этот аргумент может быть рассмотрен как вытекающий из
когерентной теории обоснования знания. Исходя из такой теории, аргумент заключает о том, что
мы можем знать только единичные факты когерентности или отсутствия когерентности
определенного предложения с определенным множеством предложений, выражающих
определенные полагания. Мы никаким образом не находимся и не можем оказаться в такой
эпистемологической позиции, откуда мы могли бы заключать о том, соответствует ли то или иное
предложение действительности.
Контраргумент здесь будет заключаться в том, что такой аргумент может быть рассмотрен как
содержащий некорректную импликацию. Из того факта, что мы не можем знать, соответствует ли
некоторое предложение действительности, мы еще не можем вывести, что оно не соответствует
действительности. Даже если некто признает, что мы можем знать лишь то, когерентны ли
определенные предложения с нашими полаганиями, это само по себе еще не дает ему основания
считать, что истина не состоит в соответствии объективным фактам. Если сторонники
корреспондентной концепции истины принимают эту позицию, то они тем самым могут
признавать, что существуют истины, которые не могут быть нам известны — например, что
существует некоторая абсолютная истина, к которой мы можем лишь приближаться путем
уточнения известных нам относительных истин. Или же сторонники корреспондентной концепции
истины могут утверждать, как это делает Дэвидсон, что когерентность предложения с множеством
полаганий является хорошим признаком того, что предложение действительно соответствует
объективным фактам и что эти факты соответствия доступны нашему знанию [616].
Сторонники корреспондентной концепции истины могут даже утверждать, что когерентная теория
— вообще не теория истины[617]; следовательно, они исходят из предположения, что они знают,
чем является истина, то есть они имеют определение истины. И конечно, они знают, что такое
истина: это — соответствие фактам. Действительно, когерентная теория истины — не теория
соответствия фактам. Но сторонники когерентной концепции никогда не претендовали на это.
Это различие в значениях самого термина "истина" может интерпретироваться как связанное с
различием целей, для которых дается теория истины. Могут быть по крайней мере две такие цели:
• чтобы дать определение понятия "является истинным" как характеристики пропозиции;
• чтобы определить тестовые условия для выяснения, действительно ли имеется основание
для применения характеристики "является истинным" к данной пропозиции.
Согласно Н. Решеру, резюмировавшему это различие[618], эти два вопроса совершенно
неидентичны: мы можем иметь критерий или критерии истинности (условия истинности)
пропозиции и все еще испытывать недостаток определения, что значит для этой пропозиции быть
истинной, и наоборот.
Но если мы хотим быть способными использовать лингвистическую единицу, то нам потребуются
релевантные критерии для успешности использования. Именно это и делает условие-истинностная
теория значения: она отождествляет значение с условиями истинности предложения, и эта
идентификация основана на концепции "значение как употребление", отождествляющей значение
лингвистической единицы с условиями ее использования. Если мы принимаем это представление,
мы должны признать, что все спецификации значения, которые не эффективны для определения
правил применения знака, попросту избыточны.
Поэтому моя задача здесь заключается не в том, чтобы показать, что мы не можем знать наверное,
соответствуют ли языковые выражения элементам и характеристикам некоторого внешнего (по
отношению к описанию) мира. Такое скептическое заключение носило бы метафизический
характер и было бы бесполезно для построения теории значения — как показали, например,
дискуссии по проблеме следования правилу у Витгенштейна (см. § 5.2). Скорее, я пробую
последовательно выстроить аргументацию, свидетельствующую о том, что факт такого
соответствия иррелевантен для когерентной концепции обоснования и соответственно для
основанной на когерентной концепции истины теории значения как условий истинности. Для
этого нам следует найти дополнительные аргументы, уточняющие когерентистские
представления. Поскольку мы удерживаем наше представление о языковом сообществе как
предельном истинностном операторе, постольку мы можем рассуждать здесь следующим образом.
Как мы видели, корреспондентная и когерентная концепции имеют различные представления о
природе условий истинности. Согласно когерентной концепции, условия истинности предложений
состоят в других предложениях. Согласно корреспондентной концепции, условия истинности
предложений состоят не в предложениях, но в объективных свойствах и особенностях
действительного мира. Один из способов сделать выбор в пользу той или иной концепции истины
(т.е. определить, в каких случаях та или иная концепция истины является более адекватной)
состоит в том, чтобы обратить внимание на процесс, которым предложениям назначаются условия
истинности. С когерентистской точки зрения, условия истинности предложения — это те условия,
при которых говорящие (на языке) утверждают это предложение в своей речевой деятельности,
т.е. употребляют это предложение. Это означает, что говорящие могут употреблять предложения
только при тех условиях, которые сами говорящие и другие члены языкового сообщества могут
распознать как обосновывающие эти предложения. Отсюда становится важна предполагаемая
неспособность говорящих "выйти вовне" своих полаганий. Это важно потому, что те условия, при
которых предложение когерентно с полаганиями говорящих, являются единственными условиями
истинности в том отношении, что они являются единственными условиями, которые говорящие
могут распознавать как обоснование нашего знания значения этого предложения. Когда
говорящие в своей речевой деятельности утверждают то или иное предложение при этих
(определенных) условиях, то эти условия становятся условиями истинности предложения.
Признание последнего тезиса в предложенных аспектах рассмотрения приводит нас к принятию
конструктивистского подхода.
Представляется, что описанная проблематика может быть рассмотрена как связанная с
различением двух эпистемологических подходов: репрезентационистской и конструктивистской
установок. Первая, свойственная как рационалистической, так и эмпирицистской традиции,
представляет собой эпистемологический реализм, т.е. исходит из убеждения в том, что познание
по существу направлено на приобретение знания о некотором внешнем мире, трансцендентном по
отношению к познающему субъекту, независимом от него и являющемся "данным" заранее. Для
конструктивистской установки, напротив, характерны отклонение понятия "данного", отказ от
проведения различия между перцепцией и концептуализацией (и следовательно, от всех такого
рода подходов к дихотомии наблюдения/теории для науки), отказ от априорности в пользу
инструментального подхода к проблеме обоснования знания, акцент на прагматических
соображениях в выборе теории и т.д.
Конструктивная система при подобном подходе является интерпретируемой формальной
системой определений и теорем, созданных на языке исчисления предикатов первого порядка.
Определения конструктивной системы полагаются "реальными" определениями, отвечающими
некоторым определенным семантическим критериям точности в дополнение к обычным
синтаксическим критериям, налагаемым на чисто формальные или "номинальные" определения.
Таким образом, конструктивная система — это формализация некоторой области предполагаемого
знания, которая может быть помыслена как множество предложений, сформулированных в
несистематизированном дискурсе (обычно естественного языка). При этом некоторые термины
должны быть соответственно определены в системе, использующей, кроме логики, специальное
множество терминов, принятых в этой системе за базисные (ее "внелогическое основание", или
"семантические примитивы"). Эти примитивные дескрипции могут быть помыслены как уже
имеющие намеренное использование или интерпретацию; если это не очевидно, то может быть
обеспечено неформальным объяснением, не входящим собственно в систему.
Теперь мы можем сделать следующее замечание по поводу оснований, по которым мы
противопоставляем описание и объяснение. В рамках конструктивистского подхода то, что мы
противопоставляем дескрипции, не является прескрипцией, поскольку такая дистинкция здесь не
будет иметь смысла: если мы полагаем, что дескрипция дает нам возможность построить объект,
то мы тем самым признаем за этой дескрипцией и прескриптивное значение. Задача разграничения
дескрипции и объяснения будет в таком случае задачей эксплицирования оснований их
противопоставления. Поэтому можно предположить, что проблематика перехода от описания к
объяснению связана с анализом соотношения данных наблюдения и теоретической конструкции и
может быть рассмотрена в этом контексте, т.е. в контексте ситуации приращения знания[619]. Это
может быть сделано через различение репрезентационистской и конструктивистской парадигм,
которое не тождественно собственно различению языка наблюдения и языка теории: как в языке
наблюдения, так и в языке теории можно выделить как репрезентационистские, так и
конструктивистские элементы. По замечанию Шлика, например, мы не сомневаемся в фактах
географии или истории не потому, что мы полагаем их эмпирически проверяемыми, а потому, что
нам известен и не вызывает у нас сомнений способ, котором обычно делаются такие фактуальные
утверждения.
Для нас здесь важно подчеркнуть, что в качестве и языка наблюдения, и языка теории могут,
вообще говоря, выступать не только различные фрагменты естественного языка, но и один и тот
же фрагмент, или весь естественный язык в целом. Предложения языка наблюдения будут
включать в себя, как правило, некоторые шифтеры, локализующие значение во времени,
пространстве и т.д., но нет никаких препятствий для использования тех же самых языковых
средств в предложениях языка теории. Определение языка наблюдения как части естественного
языка, лишенной теоретических терминов, уязвимо в том отношении, что язык наблюдения и язык
теории будет иметь одну и ту же грамматику, то есть управляться теми же самыми
лингвистическими правилами, как синхроническими, так и диахроническими. Последнее
соображение покрывает возражение ван Фраассена против этой дихотомии, заключающееся в том,
что если бы мы могли очистить наш язык от теоретически нагруженных терминов, начиная с
недавно представленных, затем через "массу" и "импульс" к "элементу" и так далее в
предысторию формирования языка, то у нас вообще не осталось бы значимых терминов[620]. Итак,
если такие выражения, как, например, "часть" и "А является частью B" рассматриваются
различными способами, как принадлежащие к языку наблюдения или к языку теории, что же
происходит в этом случае с их значениями?
Если мы рассматриваем множество предложений, полагаемых тривиально истинными языковым
сообществом в данный момент времени, как множество примитивных дескрипций
("семантических примитивов") конструктивной системы, то становится ясно, каким образом мы
вводим в эту систему новые элементы, расширяющие дескриптивность (например до
"теоретического описания", т.е. объяснения). Значение дескрипций не сводится, с такой точки
зрения, до их референции, но признание этого положения еще не дает нам оснований отклонить
представления о значении как об условиях истинности предложения. Статус нового элемента
будет зависеть в таком случае от количества и характера его когерентностных связей с другими
элементами. Поэтому мы можем ответить на наш исходный вопрос
Как возможно и как осуществляется расширение дескриптивности, означающее по
существу увеличение знания о мире?
следующим образом:
увеличение знания состоит в построении когерентности: установлении наибольшего числа
семантических связей исходной дескрипции с наибольшим числом семантических
примитивов системы описания.
Sui generis отношение когерентности реализуется (воспринимается) и посредством семантических
связей между лингвистическими единицами, причем эти связи образуют открытое множество.
Отсюда представляется возможным достаточно общий семантический подход, снимающий
противопоставление семантики Тарского — Дэвидсона, где предметная область рассматривается
как множество однородных объектов (элементов данного мира) и семантики возможных миров,
использующей обращение к онтологически различным видам объектов: "объектам реального
мира" и "объектам возможного мира". Соответственно, такой подход позволит эксплицировать
более широкий круг контекстов естественного языка. Для этого, как мы видели, возможно
применить в условие-истинностной теории значения не корреспондентную, как у Дэвидсона, но
когерентную концепцию истины.
Вопрос о том, может ли когерентная истинность быть использована для определения значения в
рамках условие-истинностного подхода, оказывается при этом вопросом о возможности
употребления языка некоторым языковым сообществом. Референции, возникающие в ходе этого
употребления, обнаруживаются, таким образом, в поле согласования некоторых (индивидуальных)
картин мира, или концептуальных схем носителей языка[621]. Эпистемологически сама
возможность реального употребления языка предстает обнаружением некоторой
полисубъектности в интерсубъективности, избегая таким образом традиционно адресуемого
релятивизму упрека в бессодержательности, недостаточном предоставлении референциальных
оснований. Семантический статус общей для всех носителей языка области согласования их
индивидуальных картин мира оказывается при этом открытым для точного анализа и прояснения.
Расширение знания как объяснение будет, с такой точки зрения, выглядеть следующим образом.
Согласно традиционной дедуктивно-номологической модели объяснение предполагает описание
некоторого исходного знания об исследуемом предмете и описание некоторого дополнительного
знания более общего характера; к последовательности подобных построений сводимы выводы,
возникающие в реальном процессе познания. Объяснением того, почему истинно высказывание
"Вода — это Н2О", будет, например, указание на то, что это высказывание дедуктивно выводимо
из высказываний "Вещество, молекула которого состоит из двух атомов водорода и одного атома
кислорода, представляет собой Н2О" и "Молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного
атома кислорода". Разумеется, возможны и другие пути вывода, но в любом случае эксплананс как
совокупность утверждений, выражающих то или иное знание об исследуемой предметной
области, и экспланандум как совокупность утверждений, выражающих некоторое исходное знание
об исследуемом предмете, должны быть связаны отношением дедуктивной выводимости
экспланандума и эксплананса.
Собственно, исходно модель Гемпеля основана на дедукции. Событие объясняется, когда
утверждение, описывающее это событие, дедуцируется из общих законов и утверждений,
описывающих предшествующие условия; общий закон является объясняющим, если он
дедуцируется из более исчерпывающего закона. Гемпель впервые четко связал объяснение с:
(1) дедуктивным выводом;
(2) дедуктивным выводом из законов;
(3) сформулировал условия адекватности объяснения.
Эта точка зрения на объяснение и особенно ее применение к историческому объяснению и
объяснению человеческих действий вызвала резкую полемику. Поэтому Гемпель, обобщая модель
охватывающих законов, предлагает вероятностно-индуктивную, или статистическую, модель
объяснения и формулирует общее условие адекватности для двух разновидностей модели
"охватывающих законов". Он также предлагает понятие "эпистемической пользы" для объяснения
понятия "принятия гипотезы" в модели принятия решения в условиях неопределенности".
Привлечение подобных техник призвано устранить так называемый парадокс объяснения,
который заключается в следующем: для того чтобы объяснить, как произведено то или иное
объяснение, нужно знать, в чем заключается общий механизм объяснения, т.е. заранее знать то,
что неизвестно и еще только рассматривается в качестве предмета объяснения. В дедуктивно-
номологической модели парадокс оказывается снятым, однако оценка истинности высказывания
фактически сводится к проверке соответствия этого высказывания некоторому (полагаемому
данным) множеству истинных высказываний; оцениваемая таким способом истинность не может
быть корреспондентной. Здесь нет еще оснований считать полученное таким образом знание о
мире истинным в смысле прямого соответствия миру. Центральным вопросом, таким образом,
здесь оказывается выбор семантических примитивов, через которые строится объяснение.
Однако в последнем случае исследователю необязательно занимать репрезентационистскую
позицию. Казалось бы, подобным утверждением мы не открываем Америки (скорее, честно
говоря, мы ее закрываем), не изобретаем даже самоката, а не то что велосипеда, но
действительность не устает поражать философов нечеловеческим догматизмом[622].
Отсутствие собственно эпистемологических оснований для формализации эмпирических данных в
дедуктивных теориях не является на сегодняшний день специфически "анархическим"
допущением: оно не оспаривается и вполне сдержанными исследователями. Более релевантным
здесь оказывается прагматический критерий: поскольку теория отвечает предъявляемым к ней
требованиям (объяснения известных фактов и предсказания новых), постольку она признается
удовлетворительной, а отсутствие или невозможность обоснования теории как описания
некоторой трансцендентной ей сущности не снижает ее ценности как теории.
Традиционная трактовка объяснения является, в своей наиболее сущностной характеристике,
редукционистской: объяснить нечто, с такой точки зрения, — это свести неизвестное к
известному. Основные возражения здесь (Гемпель[623], М.Фридман[624], ван Фраассен[625]) таковы:
объяснение известного феномена может быть произведено с помощью совершенно новых и
необычных теорий. Сам термин "объяснение" представляет, с такой позиции, прагматическое
понятие и, следовательно, является релятивистским: согласно Гемпелю, мы можем построить
некоторое значимое объяснение только в той или иной познавательной ситуации, только для того
или иного конкретного индивидуума — реципиента информации; невозможно дать некоторое
универсальное объяснение, "объяснение вообще", валидное всегда и для всех. (Так совершился
переход Гемпеля от дедуктивной модели объяснения к индуктивной, или статистической.)
Объяснение признается контекстно-зависимым. Традиционный редукционизм, таким образом,
отождествляется с универсализмом: трактовка объяснения как сведения неизвестного к
известному оказывается продиктованной стремлением обнаружить некоторые общие и
общезначимые критерии интеллигибельной теории (например каузальность, возможность
моделирования, визуализация и т.д.).
В этой связи принятие множества предложений, полагаемых тривиально истинными языковым
сообществом в данный момент времени, в качестве множества семантических примитивов, или
исходных дескрипций, относительно которого определяется истинность языковых значений,
позволяет избежать такого противопоставления универсализма и релятивизма. В самом деле,
установление наибольшего числа семантических связей исходной дескрипции с наибольшим
числом семантических примитивов системы никак не означает редукцию. Напротив, речь здесь
идет о построении нового знания, о приращении знания за счет увеличения числа его структурных
элементов. Объяснительная сила теории будет в таком случае зависеть от строгости логического
следования и от количества семантических примитивов, с которыми объяснение устанавливает
связи.
Рассмотрим, например, "вывод к лучшему объяснению" — идею, восходящую к Ч.С. Пирсу
("абдукция") и эксплицированную Г. Харманом[626]. Согласно этому представлению, тот факт, что
теория объясняет некоторые явления — часть очевидности, побуждающей нас принять эту
теорию. И это означает, что отношение объяснения видно прежде, чем мы полагаем, что теория
истинна.
Предположим, что мы имеем очевидность E и рассматриваем несколько гипотез, скажем H и H'.
Тогда, согласно этой теории, мы должны вывести H скорее, чем H', если H — лучшее объяснение
E, чем H'. Критерии, применимые здесь, могут относиться к статистической теории:
H — лучшее объяснение E, чем H' (ceteris paribus), если:
1. P(H) > P(H') — H имеет более высокую вероятность, чем H'
2. P(E/H) > P(E/H') — H дает более высокую вероятность E, чем H'.
Эта версия теории объяснения непосредственно привлекала бы когерентность в ее вероятностной
интерпретации (Бонжур) — P будет истинно для S ттт P логически непротиворечиво с
остальными предложениями, полагаемыми S истинными, и имеются целесообразные
вероятностные связи между другими предложениями, полагаемыми S истинными, и P.
Мы можем суммировать вышесказанное, сформулировав два аргумента относительно объяснения:
1. ничто не является объяснением, если оно не истинно;
2. ни у кого нет оснований утверждать "я имею объяснение", если у него нет оснований
утверждать "я имею теорию, которая является приемлемой и дает объяснение".
Ясно, что эти аргументы различаются только с точки зрения корреспондентной истинности. Для
когерентиста они идентичны.
Такая интерпретация позволяет сохранить базовые интуиции, согласно которым объяснение
должно связывать неизвестное с известным, и в то же время снимает возражение этому подходу,
заключающееся в том, что объяснение известного феномена может быть произведено с помощью
совершенно новых и необычных теорий: в любом случае это новое и необычное знание должно
будет быть когерентно с множеством предложений, полагаемых языковым сообществом
тривиально истинными, т.к. в противном случае это новое знание, не располагая определенными
значениями, попросту не сможет функционировать, т.е. не будет существовать как знание.
Итак, анализ семантического аспекта перехода от описания к объяснению оказывается связанным
с проведением нескольких дихотомий:
данные наблюдения/теория;
репрезентационизм/конструктивизм;
корреспондентная/когерентная истинность;
дескрипция/объяснение.

<< Предыдущая

стр. 93
(из 121 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>