<< Предыдущая

стр. 26
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

выразить не удается. Необходим свидетель, подтверждающий под­
линность и достоверность творческой встречи с Абсолютом. Рядом
с Плотином оказался Порфирий, который засвидетельствовал факт
экстатического единения Плотина с Единым.
Плотину удалось воплотить свой опыт связи с трансцендентным
в философской форме. Вот предсмертные слова, которые запечатлел
в «Жизни Плотина» Порфирий: «Стремлюсь возвести божественное
во мне к божественному во всем». 1 Прокл, продолжатель неопла­
тонической традиции, откликнулся на призыв и повторил этот
опыт.
Прокловский вклад в неоплатонический синтез заключается в
отождествлении философских категорий и мифологических имен,
восстанавливающем симбиоз философии и мифологии (что подробно
и убедительно рассмотрено А. Ф. Лосевым). Прокл окружил Единое
целым сонмом магических имен традиционных древнегреческих
божеств.
Мифологический Пантеон Проклом детализируется и разверты­
вается во внутреннюю картину космической жизни, которая являет
собой одновременное наложение трех взаимосвязанных процессов:
т о п е — пребывание Первоначала в себе самом; proodos — выступ­
ление, эманация, исхождение из себя; epistrophe — возвращение
обратно, реверсия. Каждый из богов ответствен за совершение того
или иного процесса. Весь Пантеон живет подвижной, насыщенной,
самодостаточной вечной жизнью. Нельзя сказать, что эманация и
реверсия есть последовательные фазы, напротив, они одновременны,
так как происходят в вечности. Их суперпозиция выявляет момент
творчества. Эманация является необходимым, но не достаточным

1
Цит. по: Адо П. Плотин, или Простота взгляда. С. 124.
БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
144 ??. ?. ?????????.

условием возможности творения. В этом одновременном трехфазном
процессе-состоянии осуществляется эманация творения и творение
эманации. Природа богов едина, но их эманативные функции могут
не пересекаться и быть трансцендентными друг другу, что оставляет
зазор для возможного творения из небытия.
Для иллюстрации того, как онтология может быть рассмотрена
с точки зрения мифологии, привлечем пример мифологической
экспликации понятия «всеединство», занимающего ключевое поло­
жение в философском аппарате неоплатонизма. Плотин много рас­
суждал о том, как возможна интуиция Единства, оставляя на
периферии своего внимания или между строк своих описаний воз­
можность интуиции Всего. Попробуем восполнить этот пробел пло-
тиновской философии и реконструируем мифологическое созерцание
«Всего» в отрешенности от «Единого», раз само «Единое» уедини­
лось от «Всего».
Эстетизм античного мировосприятия, помимо прочих характер­
ных черт, подразумевал видение и угадывание за фасадом каждой
философской категории мифологического персонажа и сюжета. Не­
смотря на то, что философия в определенный момент истории
отпочковалась и эмансипировалась от мифологии — откровенная
фиксация чего произошла в системе Аристотеля, — неоплатонизм
вновь свел философию и мифологию в симбиоз. Появление в фи­
лософском дискурсе новых категорий, осуществляемое, с рассудоч­
ной точки зрения, посредством абстрагирования, обобщения и дру­
гих формальнологических операций, на ином уровне означало рож­
дение нового мифа. Действительное наполнение категориального
алфавита было философским откликом на преобразования в стихии
мифа.
Одной из существенных категорий античности, выражающих
специфику этой эпохи, является категория «всеединство». Поста­
новка проблемы «единого и многого» (En kai polla), «единого и
всего» (En kai Pan) началась еще с досократиков, получила свое
классическое освещение в платоновском «Пармениде» и в после­
дующей истории, покуда философия оставалась живой, постоянно
воспроизводилась в новых контекстах. Следует отметить сущест­
венное отличие онтического понятия «многое» и онтологического
понятия «все». Опыт свидетельствует, что непротиворечивой рацио­
нальной дефиниции «всеединства» нет и, вероятно, быть не может.
Философия смогла выразить одну из самых фундаментальных своих
категорий только в антиномической форме. Действительно, опре­
деляя «всеединство» как принцип совершенного единства множе­
ства, в котором все элементы находятся в состоянии полной взаи-
мослиянности и одновременно взаимораздельности, мышление впа­
дает в вибрирующее беспокойство. Вербальное закрепление мисти­
ческого опыта в магических формулах и заклинаниях типа: «Все
145
КНИГА 1. ГЛАВА 1. § 4. НЕОПЛАТОНИЗМ

едино, единое же есть бог» (Ксенофан); «И из всего одно, и из
одного -- все» (Гераклит); «Во всем есть часть всего» (Анаксагор);
«Свет тут со всех сторон встречается со светом, так что каждая
сущность в себе самой и в каждой другой имеет пред собой и видит
все прочее; каждая из них — везде, каждая — все и все заключается
в каждой; везде один необъятный свет, одно чистое сияние» (Пло­
тин), 1 — отражает это состояние спекулятивных медитаций.
Потребность в эмоционально-образной разрядке, необходимой
после подобного интеллектуального напряжения, заставляет мыс­
лителя вернуться к мифологическим истокам происхождения ка­
тегории «всеединство» с той целью, чтобы мышление разорвало
порочный круг зацикливания на самое себя и обратилось к бытию.
Если мы признаем, что каждая категория окружена ореолом
символов, что любое понятие на другом полюсе оборачивается в
миф, то необходимо отыскать мифологический эквивалент, аналог
и коррелят категории «всеединство».
Апофатика Единого отказывает ему даже в имени, хотя в ми­
фическом сознании под Единым понимался Зевс. В отношении
категории «все» интуиция и этимология подсказывают имя бога
Пана в качестве «ответственного» за приведение сущего в актуальное
состояние и событие всеединства. Филология не отождествляет
буквально этимологическое значение имени «Пан» с понятием
«Всё», производя смысл данного имени от индоевропейского корня
pus-, paus- (делать плодородным), однако предание об этом мифо­
логическом персонаже и тех действиях, которые он производит,
однозначно вынуждают признать именно такое истолкование: Пан
есть тот, кто всеединит (а не просто единит).
Обратимся непосредственно к мифу. Пан является сыном Гер­
меса и нимфы Дриопы. Дриопа (олицетворение природы), увидав
родившегося сына, в ужасе убежала, оставив его на произвол судьбы.
Нужно признаться, что вид Пана действительно мог вызвать по­
добное чувство: миксантропические черты, козлоногость, рожки,
густая шерсть, чрезмерные гениталии — все эти уродливо объеди­
ненные признаки, как будто нарочно, сошлись в одном существе
для вызывания отрицательных эмоций и отвращения, у философов
проявляющихся в мизософском приступе.
Однако Гермес не отказался от сына. Бережно завернув его в
полу плаща, он отнес его на показ Зевсу, пребывавшему в тот
момент в состоянии отрешенности, вечной покойной единой един­
ственной единичности. Когда Пан явился пред очи громовержца,
Зевс вдруг расхохотался. Хохот растормошил, рассеял (диссипиро-
в
«л энергию) Зевса на множество эманативно единосущных с ним
богов и богинь, дифференцировав единого бога. Пантеон («Все боги»)

Плотин. Избранные трактаты. Т. 1. С. 96.
146 Ю. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
?. ?????????.

дружно, симфонически смеялся (смеялись) над Паном в доброже­
лательной тональности. Отсюда пошла весть о самодовлеющем олим­
пийском, бесстрастном хохоте богов. Именно Пан, «понравившийся
всем», через смех привел языческих богов в состояние актуального
всеединства.
В дальнейшем Пан входил в свиту Диониса и являлся одной
из ипостасей последнего. Причастность к дионисийскому началу
делает Пана пристрастным к вину, веселью и влюбленности. Он
преследует нимф и водит с ними хороводы (еще один музыкально-
пластический символ всеединства). Когда наступает полуденный
зной, уставший от бурных проявлений радости Пан мирно засыпает
в лесной тени. И не дай бог, если кто-либо потревожит его безмя­
тежный сон. Своей сверкающей гримасой разъяренный божок на­
водит на всех (людей, животных) беспричинный дикий страх, по­
лучивший название панического. Паника — это коллективный
страх, в отличие от индивидуалистического ужаса (Angst) у экзис­
тенциалистов XIX-XX в. (Шеллинга или Кьеркегора, Хайдеггера
или Сартра, чьим предтечей в античности был Плотин). В эпоху
античности сумел не поддаться панике, например, скептик Пиррон,
советовавший попутчикам на тонущем корабле не впадать в пани­
ческую суету, а брать пример со свиней, спокойно копошащихся
на палубе у корыта.
Таким образом, Пан дважды выполняет функцию всеединения.
Бессмертных он тотально объединяет в смехе, смертных стягивает
в общность страхом. Причем осуществляет это одним и тем же
видом и одним и тем же действием, доводя всех до одинаковых
ритмических соматических сокращений и катартических выделе­
ний. Не будь Пана, не было бы и всех, а были бы абсолютно
изолированные многие сущие.
Пан вообще неклассичен для Пантеона, и даже маргинален ему,
хотя без него не было бы и Пан-теона. Он не входит в состав
высших богов, но чем-то сплачивает. Пан первый и единственный
из языческих божеств, кто умер. Надрывный вопль о смерти Ве­
ликого бога Пана явился символическим сигналом о гибели антич­
ного мира. Двусмысленность происхождения, облика, функций Па­
на свидетельствует о его посреднической роли между богами и
людьми. Пан — это непрерывная энергетическая волна, связыва­
ющая смертных с бессмертными в тотальности Космоса, у одних
стимулирующая смех, у других провоцирующая страх. Но это одна
и та же волна. Поэтому можно сделать вывод, что в какой-то точке
нулевого колебания этой волны страх и смех сливаются в нераз­
личимом тождестве. Это адекватно понимали и рационалист Ари­
стотель в своем классическом определении смешного в «Поэтике»,
и интуитивист Бергсон в работе «Смех».
147
КНИГА 1. ГЛАВА 1. § 4. НЕОПЛАТОНИЗМ

Возвращаясь опять к философии, замыкая тем самым герме­
невтический круг, можно сказать, что через неформализуемый
зазор в антиномической дефиниции категории «всеединство» на
древнего грека смотрел Пан. Поэтому если претендент на инициацию
хотел войти в философию через врата категории «всеединство», он
должен был в мистериальной яви однажды предстать перед живым
Паном. Впрочем, Великий Пан уже умер. Сакраментальная фраза
Ницше о смерти бога является лишь слабым и искаженным эхом
этой трагической вести.
Со смехом и страхом мы худо-бедно разобрались. Но какое
чувство соответствует той вышеозначенной точке нулевых колеба­
ний, где смех и страх слиты воедино? Может быть, переходное
состояние между смехом и страхом не оплотнено каким-то одним
конкретным чувством? Абрам Терц (Андрей Синявский) в «Про­
гулках с Пушкиным» подсказывает цитатой из Александра Серге­
евича: «Народ, как дети, требует занимательности, действия. Драма
представляет ему необыкновенное, странное происшествие. Народ
требует сильных ощущений, для него и казни — зрелище. Смех,
жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые
драматическим волшебством». 1 Автор «Прогулок...» так и конста­
тирует триаду эмоций: «Смех. Жалость. Ужас. Пушкину досталось
всё это испытать на себе». 2
Были ли последующие инкарнации Пана? Не ведаем. Достаточно
того, что найдено знакомое чувство — жалость. И к Пану оно
действительно применимо. Хотя жалость не характерна для духа
античности, более соответствуя интимным душевным переживани­
ям внутри христианской эпохи. Жалость — это отношение к Пану
со стороны христианства. С одной стороны, Пан вкупе со всем
сонмом языческих богов попал в разряд нечисти («бес полуденный»),
с другой стороны, в новой теистической религии проповедуется
влюбленная жалость к твари.
Для философии жалость неспецифична в качестве экзистенциа-
ла. Поэтому сейчас метафизика всеединства не столь актуальна.
А жаль...
На основе проведенной мифологической интерпретации катего­
рии «всеединство» снова обратимся к философии Плотина и попро­
буем указать на косвенное упоминание им этой интуиции «всего»,
угадывающей образ бога Пана.
Выше говорилось о том, что тема ужаса явно представлена
Плотином. Эмоция страха присуща душе, рискующей соединиться
с Абсолютом. Как отмечает П. Адо, цитируя Плотина: «"Душа

Терц Абрам. Прогулки с Пушкиным , Абрам Терц. Собр. соч. М.,
1992. Т. 1. С. 426.
- Там же. С. 428.
Ю. ?. ?????????. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
148

падает навзничь" (?? 7, 22, 12) в испуге, когда созерцает мир
Форм». 1 Как возникает страх? Душа, устремляясь по прямой к
Единому, видит чистый свет, узнавая в нем себя. Но у души еще
есть вращательное движение, и она, оглядываясь на отражение
этого света в зеркале материи, снова видит себя, но уже в образе
безобразного Пана.
Ужас в эпоху античности испытывали многие. Некоторые даже
искусственно нагнетали его, как, например, гностики. Плотину же,
по замечанию П. Адо, «страхи гностиков кажутся ему смешными:
"Пусть они оставят этот трагический тон, говоря о мнимых опас­
ностях, к а к и м душа подвергается в мировых сферах! Эти сферы
испытывают к ней одну благосклонность» (II 9, 13, б). 2
Взаимопереплетение страха и смеха является эмоциональным
отражением трансцензуса от идеи к материи. Плотин оказался
восхищенным трансцендентностью Абсолюта, но поставить вопрос
о воплощении Единого в мире он не догадался. Об этом не дога­
дываются вообще. Плотин согласился на вечное «бегство единст­
венного к единственному». П. Адо сравнивает одиночество Плотина
с одиночеством Паскаля. Отношение к одинокому проявляется в
перетекающих друг в друга страхе, смехе и жалости. П. Адо пишет:
«...на ум приходит страшная мысль Паскаля: "Мы смешны, находя
удовольствие в обществе себе подобных! Жалкие, как и мы, беспо­
мощные, к а к и мы, они нам не помогут; человек умирает одиноким.
Поступай же так, к а к если бы ты ж и л один"». 3 В античности,
действительно, каждый умирал в одиночку — в еще одном опыте
встречи с Единым. Тогда еще не говорили о соумирании в Христе,
который во плоти смертью смерть попрал.




1
Адо П. Плотин, или Простота взгляда. С. 65.
2
Там же. С. 66.
3
Там лее. С. 113.
Глава 2

ДОВЕРИЕ ВОЛЕ ТВОРЦА БЫТИЯ
Онтология в контексте средневекового теизма

Мост между античностью и Средневековьем позволяют перебро­
сить два ключевых слова: «угадывание» и «доверие», методологи­
чески различающие понимание онтологии в контекстах двух вели­

<< Предыдущая

стр. 26
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>