<< Предыдущая

стр. 43
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

238

Для тех, кому вышеприведенная интерпретация кажется из­
лишне парадоксальной и измышленной, приведем такое наблюде­
ние, произведенное учеником Фихте Шеллингом-Бонавентурой в
«Ночных бдениях»: «Ты хочешь вычитаться из своей роли в за­
предельное к твоему "Я"? Смотри, там стоит скелет, бросает горстку
праха в воздух и уже распадается сам, и при этом слышится
язвительный смех. Вот мировой дух, или дьявол, или Ничто в
отзвуке». 1 Шеллинг сраведливо подчеркивает креативный характер
данного процесса, излагая это символами в романтическом духе, а
также уточняет, что действие происходит в воображении. «Мне
почудилось, будто я сплю. Тут я оказался наедине с самим собой
в Ничто; лишь вдалеке светилась окраина земли, словно гаснущая
искра, — но это была лишь оконечность моей мысли. Единственный
звук вздрагивал т я ж к о и сурово в пустоте, это было последнее
биение времени, и теперь наступала вечность. Я больше ни о чем
не думал, я мыслил только себя самого! Ни одного предмета не
было вокруг, лишь великое грозное Я, пожирающее само себя и
непрерывно возрождающееся в самопоглощении. Я не падал, потому
что больше не было пространства, но и парил я вряд ли. Измен­
чивость исчезла вместе со временем, и царила страшная, вечная,
пустынная скука. Вне себя я пытался себя уничтожить, но продол­
ж а л существовать и чувствовал себя бессмертным!» 2
Метод Фихте спекулятивен, т. е. зеркален (speculum — зеркало).
Русская пословица гласит: «Через зеркало самый короткий путь в
ад». Шеллинг отразил это с присущей романтизму полуиронией.
Древние греки тоже предупреждали об этом, выводя в своей ми­
фологии образ Диониса-Загрея. Маленький Дионис играл зеркалом
и, залюбовавшись своим ложным образом, потерял бдительность —
в тот же момент подкравшиеся титаны разорвали его на части.
Поучителен и миф о Нарциссе, упоенном созерцанием своего
отражения в естественном зеркале водной поверхности. Известно,
что М. Бахтин, в отличие от Фихте начинающий философию к а к
раз с интерсубъективного отношения, с диалоговой местоименной
структуры «Я—Ты», опасался смотреть на зеркало или на автопорт­
реты художников. Только Кант мог пристально взглядываться в зер­
кало, решая чисто познавательную задачу: почему при зеркальном
отражении правое оборачивается в левое и наоборот? А в мифе о
Персее зеркало сослужило тому добрую службу: глядя на отражение
спящей Медузы горгоны в медном щите, к а к в зеркале, Персей
сумел ее обезглавить. Тема зеркала еще получит свое развитие в
дальнейшем исследовании.


1
Бонавен/nijpa. Ночные бдения. М., 1990. С. 143.
2
Там же. С. 145-146.
239
КНИГА I. ГЛАВА 3. § 1. НЕМ. КЛАССИЧ. ФИЛОСОФИЯ

Указать на иррациональные моменты метода Фихте можно не
только на языке световой символики, но также и в контексте
мифологемы глаза. Глаз — «мифологический символ, связанный с
магической силой, благодаря которой божество или мифологический
персонаж обладают способностью видеть, сами оставаясь невиди­
мыми». 1 Здесь сразу вспоминается Декарт, введший принцип оче­
видности в философский метод и одновременно избравший для себя
кредо: лучше прожил тот, кто лучше спрятался — для того, чтобы
за всем пристально подглядывать.
«Многие боги обладают столь устрашающим взором, что его не
выдерживают смертные». 2 Баба-яга, Медуза горгона и другие со­
зданные в архаическом сознании образы означали не что иное, как
табу на пристальный гипнотизирующий взор. Фихте нарушает и
этот запрет, стремясь увидеть то, что принципиально невидимо,
что стоит у нас всегда за спиной и само направляет наше видение.
Наделяя видение творческим потенциалом, Фихте доходит до
утверждения, что человеческое «наблюдение указывает в бесконеч­
ном многообразии каждому свое место... В Я лежит верное руча­
тельство, что от него будут распространяться в бесконечность по­
рядок и гармония там, где их еще нет, что одновременно с подви­
гающейся вперед культурой человека будет двигаться и культура
вселенной». 3 Более того, «человек будет вносить порядок в хаос и
план в общее разрушение, через него самое тление будет строить
4
и смерть будет призывать к новой прекрасной жизни».
Этот манифест напоминает платоновский образ идеального тела
Космоса, изваянного Демиургом, которое питалось собственным
тлением и тем самым было вечным. От подобных утверждений
Фихте рукой подать до проекта ?. ?. Федорова и до современных
гипотез сторонников субъективистской версии антропного принципа
в космологии, согласно которым совокупный глаз человечества дает
актуальное существование наблюдаемой Вселенной, рисуя своим
лазерным лучом на небесной тверди голограмму Космоса.
У Гоголя в «Вие» встреча глаз Хомы Брута (кстати, коллеги
Фихте) и Вия описывается как обращенный на себя взгляд одного
субъекта. Глаз Хомы Брута и глаз Вия — один и тот же глаз,
траектория видения которого начинается от эстетического созерца­
ния некромира, оборачивается в прохождении по изнанке (преис­
подней) бытия и заканчивается коллапсом для самого Фомы.
Как видим, текст «Наукоучения» насыщен особыми оптически­
ми эффектами, он читается специфическим «речевым» зрением.

1
Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2-х т. Т. 1. М., 1991. С. 306.
˜ Там же.
3
Фихте И. Г. Избранные сочинения. С. 401-402.
1
Там же. С. 402.
240 Ю. М. РОМАН EH КО. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО

Чтобы понять источники этих эффектов, необходим трансцензус к
голосовым способностям трансцендентального субъекта, переход от
онтологической оптики к онтологической акустике.
Выше упоминалось о речевых задатках Фихте, которые он со­
знательно развивал (с мечтой стать проповедником), по молодости
беря уроки красноречия, ораторского искусства, а затем отшлифо­
вывая их непосредственно в лекторской практике. Речь его была
особенной, можно даже сказать, что он обладал магией слова.
Прислушаемся к его голосу и зову.
Первоначальный, беспредпосылочный акт свободы — это слу­
чай, когда «Я» вызывает само себя к бытию из ничего. Пытаясь
вербализовать самосознание, «Я» говорит себе: «Я есть», или «Я
есть Я». Несколько позже возникнет другой голос — голос совести,
открывающий глаза на других.
Первый замысел на философском поприще у Фихте — попу­
лярное («ясное, к а к Солнце») изложение кантовских основополо­
жений, придающее им силу влиять на человеческое сердце. Публика
в академических аудиториях быстро признает над собой власть
фихтевского голоса. По воспоминаниям самого Фихте, говорящего,
но и прислушивающегося к ответным реакциям: его слово, как
семя, падает на благодатную почву, и все это происходит на фоне
музыки и криков «ура!». Неслучайно Фихте писал: «Я во всей
Германии теперь — притча во языцех, и обо мне будут повсюду
ползти удивительные слухи». 1
Фихте, по преимуществу, мыслитель «вслух»: излагая свою
систему с кафедры, он ее впервые строит. Лишь вторым заходом,
обобщая сказанное в тексте, Фихте закрепляет слово письменно.
Кант поощрял его в этом направлении и в момент наставления
призывал не исхитряться в ловле призраков, а культивировать
способность адекватно излагать идеи «Критики чистого разума».
Фихте, действительно, был экзегетом, в функции которого входило
животворение духом застывших букв кантовского текста.
Сохранилось немало воспоминаний слушателей лекций Фихте.
Вот некоторые характерные подробности. Для того чтобы произошло
философское обращение у присутствующих, приобщение к «Я» как
таковому, Фихте прибегал к излюбленному методическому приему.
В повелительном наклонении обращаясь к слушателям, он призывал
всех сосредоточиться и помыслить себе стену. А затем, выждав
паузу, сменив риторический акцент, предлагал помыслить того,
кто помыслил стену. Нужно признаться, что эффект был потря­
сающий. Лекции Фихте напоминали собой некий архаический обряд
отверзания уст и очей. Позднее В. Соловьев также использовал этот

1
Цит. по: Яковенко Б. Жизнь И. Г. Фихте // Фихте И. Г. Избранные
сочинения. С. XXXIX.
241
КНИГА 1. ГЛАВА 3. § 1. НЕМ. КЛАССИЧ. ФИЛОСОФИЯ

прием. Голос лектора, управляя зрением и воображением слуша­
телей, вызывает зрительный эффект, достигающий степени почти
античного идеала умозрения. Не случайно подзаголовком к работе
фихте «Ясное, как Солнце, сообщение широкой публике о подлин­
ной сущности новейшей философии» были посланы слова: «Попытка
принудить читателей к пониманию».
Метод изложения «Наукоучения» постоянно колеблется между
двумя полюсами. Временами Фихте ощущает «ясность до высшей
степени сообщимости», как он признается в письмах. И получив от
этого светоносного источника энергетический импульс, он бросается
к очередному варианту исполнения «Наукоучения». Однако когда
речь изливается и фиксируется в письме, начинается период «бо-
гооставленности». Как ни пытается Фихте принудить других к
пониманию, какие ни испытывает муки в борьбе со словом, пытаясь
его приручить, постоянно происходят сбои в механизмах знакового
закрепления и передачи знания. Все же Фихте упорен в накачивании
энергией генератора своего метода, и в 1814 г., под занавес жизни,
ему открывается наконец план изложения системы, «понятной
даже ребенку». Но преждевременная смерть Фихте не дала испол­
ниться этому плану, и человечество не получило возможность при­
коснуться к высшей истине, которую сподобился на какой-то миг
узреть Фихте. Нечто подобное уже случалось, когда, к примеру,
история утеряла «ненаписанный» трактат Платона «О благе», где
тайна была дана экзотерически.
На очередном этапе «богооставленности» (а лучше сказать —
Я-оставленности) Фихте осознает, что его философия «не может
быть сообщаема этой эпохе при помощи печатных произведений»,
что он будет «сообщать ее изустно тем, кто имеет мужество взять ее
такою, какова она есть». 1 Поэтому второй комплекс текстов «Науко­
учения» (после 1801 г.) представляет собой в основном конспект лек­
ций. Если Канта можно назвать автором «писания», то Фихте, не­
сомненно, был создателем «предания» о трансцендентальном субъ­
екте.
Слушатели и последователи, кто письменно, кто устно, разнесли
фихтевскую философскую весть. Музыканты, люди слуха и голоса,
преимущественно по-своему ее выразили. Не узнать теперь точно,
от кого опосредствованно воспринял идею «Я» композитор Скря­
бин — от Вагнера, Шопенгауэра или Ницше? Но в его творчестве
Достаточно явно представлен симптом ЭГО-изма-солипсизма. На­
пример, в такой поэзе:

Я Бог!
Я ничто, я игра, я свобода, я жизнь,

Там же. С. LXI.
242 Ю. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
?. ?????????.

Я предел, я вершина,
Я Бог!
Я расцвет, я блаженство,
Я страсть всесжигающая,
Всепоглощающая,
Я пожар, охвативший вселенную
И ввергший ее в бездны хаоса
(Я покой), я хаос,
Я слепая игра разошедшихся сил,
Я сознанье уснувшее, разум угасший.

Сравнивая Фихте, который внешне был все-таки более сдержан,
и необузданного в творчестве Скрябина, А. Ф. Лосев пишет: «В обо­
жествлении своего " Я " Скрябин перешел всякие мыслимые пределы.
Еще можно кое-как понять обожествление и мистическое оправда­
ние " Я " у Фихте; понятно кое-как, что "трансцендентальный субъ­
ект" современной философии можно возвести в какой-нибудь ре­
лигиозный принцип. Но чтобы божественен стал каждый мой порыв
и позыв, каждое мое хотение и стремление — это невероятно и
чудовищно. Скрябин с особенной силой и аффектацией произносит
страшные слова: "Я — Бог". Тут предел западноевропейского ин­
дивидуализма и торжество его логики: раз нет ничего, кроме меня,
то я и есмь настоящий Бог». 2 Обожествляя свое «Я», Скрябин
нарушает запреты и прорывается сквозь трансцендентную границу
между зрительным и слуховым каналами восприятия. Следствием
этого прорыва стало учение о цветомузыке.
Теперь у нас достаточно демонстрационного материала, чтобы
сделать некоторые выводы. Как выше было сказано, голос, вызы­
вающий зримые образы, — это сам миф, являющийся неотъемлемой
частью человеческого существования. Человек экстатически пре­
одолевал и упорядочивал в мифе свое естественное состояние.
Фихте, признавая важность фантазии, устанавливает ей пределы
в рамках теоретической способности разума: фантазирование не
может быть беспредельным, так как это приводит к вакханалии
разрушающих себя образов. Фихте пишет: «Я нигде не вижу бытия
и не знаю даже своего собственного бытия. Бытия нет. Я сам не
знаю и не существую. Существуют образы, они — единственное,
что существует... Я сам один из этих образов... Вся реальность
превращается в удивительную грезу без жизни, о которой грезят,
и без духа, который грезит...» 3 При этом осознании Фихте считает
себя вправе использовать фантастические образы для диктовки

1
Цит. по: Лосев А. Ф- Мировоззрение Скрябина // Лосев А. Ф. Страсть
к диалектике. М., 1990. С. 275.
2
Там же. С. 296.
3
Фихте. И. Г. Назначение человека. СПб., 1913. С. 122.
243
КНИГА I. ГЛАВА 3. § I. НЕМ. КЛАССИЧ. ФИЛОСОФИЯ

другим, ибо убежден, что «индивидуум должен увидеть себя в своем
презренном облике и почувствовать отвращение к самому себе; он
должен увидеть образцы, которые его возвысили бы и показали
ему, каким он должен быть...»'
Все наследие Фихте — благодатный материал для исследования
особенностей процесса мифотворчества. Фихте всегда работает на
стыке между Логосом и Мифосом. По видимости, он отдает пред­
почтение логической форме изложения, но это не должно ввести
нас в заблуждение. Известны упреки явных мифотворцев в адрес
скрытых: Ницше требует, чтобы Сократ запел; Каролина и Фридрих
Шеллинги видят основной недостаток Фихте в том, что тот не
обладает поэтическим даром. Но ведь онтология и есть поэзия
понятий. Поэтому Фихте все же был поэтом, оперируя образами и
именами философии.
Диалектическая дедукция категорий в «Наукоучении», по за­
верениям Фихте, непрерывная и саморазвивающаяся, есть не что
иное, как обучение навыку, технике перевода в иное состояние
естества мысли. Метод Фихте сравнивают с «ткацким станком»,

<< Предыдущая

стр. 43
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>