<< Предыдущая

стр. 57
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>


доказывают). Но специфика исследования требует именно такого
подхода: обращение к историко-философским первоисточникам —
это всегда повод говорить о том, что является актуальным для
предшественников и для нас самих, «примеривающихся» к про­
шлому. Иначе говоря, история философии — это наилучший повод
высказаться о насущном.
Неординарность подхода Г. Г. Шпета к роли «примера» в ло­
гической практике состоит в допущении того, что фантазия является
полноправным источником порождения демонстрационно-доказа­
тельных примеров наряду с «чистой» материальной эмпирией. «Мне
бы хотелось выразить свою мысль еще острее, и я рискну также
и на это, хотя, может быть, я обострю только чувства тех, кому и
сказанное покажется свидетельством моего расположения к неле­
постям... втайне, впрочем, уповаю быть правильно понятым. Я
думаю, что логика, получив всего одно понятие из исторической
науки, если ей понадобятся дальнейшие "примеры", может просто
сфантазировать их, так что если бы можно было получить образ
фантазии без эмпирического прототипа, то, выходит, ей и "одного"
понятия не нужно было бы. Теми, кто любит богатый подбор
"примеров", фантазия должна быть даже явно предпочтена: как ни
разнообразны формы конкретной действительности, фантазия мо­
жет быть еще богаче. Единственное ограничение для фантазии здесь
в том, что образы фантазии, к а к и м бы они ни наполнялись "со­
держанием", формально-логически должны быть образами истори­
1
ческой фантазии».
Р е ш а я вопрос о количестве примеров, Г. Г. Шпет склоняется к
выводу, что для логики достаточно и одного примера, если в нем
мы достигли открытия сущности в явлении, к а к и м бы случайным
оно ни было. Однако «поскольку мы должны принять во внимание
теперь "способности" познающего, мы не можем отрицать, что "од­
ного" примера "мало". Из этого, однако, только следует, что большее
количество примеров нужно не для логики, а для логиков». 2
Далее Г. Г. Шпет рассуждает о степенном возрастании «при­
мерности»: «Один и тот же "пример" может служить источником
первоначальных и исправленных суждений, могут быть привлечены
для помощи другие примеры, где известные черты выступают ярче
и нагляднее и т. д. Ясно одно, что количество примеров в самой
логике не играет роли существенной и принципиальной, а потому
всякий логик в своих суждениях о специальной методологии может
исходить из того, что ему так или иначе, случайно (sic!) известно
из соответствующей науки». 3 Основываясь на данной методологии,

1
Шпет Г. Г. Указ. соч. С. 314.
2
Там же. С. 313.
3
Там же. С. 313-314.
317
КНИГА II. ВВЕДЕНИЕ

автор данной книги замысливал ее именно как некий «набор при­
меров», частично «реальных», частично «дофантазированных» в
случаях отсутствия конкретных сведений о «предмете». Вопрос о
связи «реальности» и «фантазии» является достаточно острым, ибо
сложнее всего определить критерии их отличия в ситуации транс-
цендирующего мышления.
В целом историко-философский метод разделяется на два типа:
с точки зрения непрерывности философского процесса и с точки
зрения его дискретности (эксцессности, прецедентности). Первый
тип реализуется в панлогистских философских системах (например,
в гегельянстве). Второй тип свойствен интенциям экзистенциалист­
ской философии. Оба типа, взятые в их односторонности, чреваты
специфическими недостатками: в первом случае историко-фило­
софское описание обусловлено тотализирующей схемой, под кото­
рую репрессивно подгоняется исторический материал; во втором
случае свобода отдельного элемента абсолютизируется без учета
контекста целостности. Перечисленные естественные недостатки
обоих типов могут быть преодолены в процессе последовательного
применения экземплификационно-ономатологического и энергийно-
арифмологического методов.
Напомним, что термин «энергийность» имеет греческое проис­
хождение. В переводе на латинский я з ы к понятие «энергейя» звучит
к а к «актус». Проще говоря, «энергийность» и есть «актуальность»
как таковая. Поэтому данный метод служит реактуализации твор­
ческого наследия философской старины. Если мы, независимо от
самих себя, осуществляем рефлектированный элементарный акт
смысловой инверсии, или «оборачивание метода», то традиционно
необходимый для научной работы пункт «актуальность темы» пре­
вращается в «тематизацию актуальности», что заставляет поставить
«сильный» методологический вопрос: «что, в конце концов, акту­
ально на самом деле? ». Это переформулировка вечного философского
вопроса о смысле бытия и творчества. Для ответа на этот вопрос
необходимо выявить те методологические регулятивы, благодаря
которым впервые возникает сам этот вопрос. Все известные из
истории философские учения постоянно воспроизводят один и тот
же вопрос, инвариантно сохраняющийся во всевозможных преоб­
разованиях и вариациях («примерах»).
Арифмология как метод упорядочивает множество в единство
и задает степень энергийной насыщенности данного всеединства,
что в пределе ведет к самоопределению философии к а к универсаль­
ной формы знания. Раскрытие и обоснование эвристичности пред­
лагаемых методологем предусматривает обращение к конкретным
философским текстам и к жизнеописаниям их авторов, беря их в
единстве, с целью определить меру соответствия идей и их реали­
заций. Чтобы из контекста общей проблемы «история и современ-
318 м. РОМАНР:нко. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
??.

ность» не выпал соединительный союз «и», необходимо уметь опре­
делять степень присутствия одного в другом, задавая ситуацию
замкнутости философской методологии, своеобразного «герменев­
тического круга», который удерживается в своем круговом образе
особой силой. Разрабатываемые методы дают язык описания уни­
кальных герменевтических фигур (ономатологическая экземплифи-
кация), а также фиксируют уровень напряжения, необходимый для
сохранения этих фигур на фоне необратимого течения истории
(энергийная арифмологизация).
Решение некоторых вопросов, к примеру об исполненности фи­
лософской судьбы или исполнимости философских идей в жизни,
проповедуемых отдельным мыслителем, нуждается в особой дели­
катности. Разумеется, персональная ответственность не может быть
оценена и тем более судима со стороны — чужая душа остается в
потаенности. Персонологически использовать указанные методы
можно лишь в той мере, в какой интенции мыслителей прошлого
их предвосхищают, открываются навстречу и оставляют ключи для
их имманентного истолкования. К абсолютно герметичным фило­
софиям, ежели таковые существуют, эти методы принципиально
неприменимы.
Оговорив специфику применяемой методологии, вернемся опять
к проблеме терминологического именования. Термин, к а к было
выше сказано, необходим для обозначения границы собственностей.
А граница необходима для того, чтобы через нее можно было
переступать при хождении собственников в гости друг к другу.
Поэтому терминологическая подготовка есть приготовление к при­
ему гостей, званых и незваных, хвалящих и хулящих предлагаемое
угощение — бытие в гарнире с естеством. Бытие — для чувства
вкуса, естество — для чувства сытости. Ибо одна и та же пища
должна быть вкусна и сытна, приятна для языка и легко перева­
риваема в желудке. Когда собственность открыта для приема гостей,
термин превращается в метафору, поскольку границы распахнуты
и функция охранения уже не требуется. Теперь термин служит
проводником-переносчиком. Проследим за этой его работой.
Выше говорилось, что постановка термина в естественном месте
оживляет его, укореняя в стихии естества. Укореняет в прямом
смысле. Для стойкости термина необходимо создать необходимую
почву. При соблюдении этих требований из термина может вырасти
«Мировое Древо». «Суха теория, мой друг, а древо жизни вечно
зеленеет». Живой термин имеет корень (этимон), и иногда не один,
а бесконечное множество. Хотя возможно произрастание из одного
корня сразу нескольких стволов. Таким образом, термино-логия
тождественна этимо-логии.
Такой способ изложения существенных вопросов можно сколь
угодно много критиковать серьезно, но главное, что его уже нельзя
319
КНИГА II. ВВЕДЕНИЕ

спародировать со стороны, ибо миф способен к самопародированию,
вызывающему добрый смех. Впрочем, в смехе меры добра не за­
ложено, ведь он вызывает очищение (катарсис), а это не обходится
без боли, которую не все умеют терпеть. Как верно высказался
С. С. Аверинцев: смех есть зарок, положенный на нашу немощ­
ность; он является средством достижения свободы, но не самой
свободой — абсолютно свободный человек не смеется. Идеальная
цель для писателя — свободно двигаться в живой стихии языка,
не хромая на ту или другую конечность, а полноценно опираясь и
на логическое понятие, и на порождающую наглядный мысле-образ
метафору. Ведь переступание через границу возможно только при
естественном наличии двух симметрированных конечностей.
Проблема корней термина, переплетенных в живую корневую
систему, так сказать, терминологическую «ризому», заключается
в необратимости верхнего и нижнего слоев. Всегда существовали
и, вероятно, будут существовать попытки решения этой проблемы
методом выкапывания и вытягивания «корней» наружу из их
естественной хтонической среды. Неуемные поиски некоего единого
праязыка продолжаются поныне, несмотря на отказ в академичес­
ких кругах принимать к рассмотрению гипотезы о происхождении
языка, равно как и проекты вечного двигателя. Создается впечат­
ление, что энтузиасты от этимологии вознамерились построить
аналог Вавилонской башни, вектор построения которой, правда,
уже указывает не на небо, а вниз — в преисподнюю. Перевернутый
Вавилонский «бункер», под который «лемуры» усердно копают
«котлован». Мы надеемся, что наш подход к этимологии не под­
падает под разряд подобных намерений. Культивирование «корне­
вища» может состоять только в периодическом взрыхливании почвы
и поливке чистой водой.
Необходимо согласиться с мнением, что «этимологические шту­
дии» позволяют обнаружить скрытые смысловые связи и возмож­
ности понятий, постичь, как понималась «вещь» в человеческом
мышлении и затем выражалась в человеческом же языке. Это
реальная философско-филологическая проблема соотношения мыш­
ления и языка, которые сами по себе автономны, но между ними
постоянно высекаются искры, так как закономерности мышления
и закономерности языка совпадают и не совпадают друг с другом.
Повторяя Хайдеггера, скажем, что мышление мыслит, а язык
говорит. Чтобы намекнуть на естественность и простоту мышления
и языка, Хайдеггер выражался тавтологически. Контекст нашего
исследования данной проблемы — онтологический. Поэтому если
в поле зрения онтологии оказывается этимология, то она должна
пропитываться онтологическим зарядом. Проще говоря, этимон
должен быть онто логизирован, подобно тому как в панлогизме
онтологизируется логическое понятие. Это не означает, что пан-
??. ?. ?????????. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
320

этимологизм есть выворачивание целой ризомы вверх тормашками.
Как раз наоборот, принцип «всеединства» требует не вырывать
отдельный элемент из системы, а сохранять в ней. Корни должны
остаться невидимыми, если их не поразила болезнь.
Принцип «всеединства» философского знания требует просве­
чивать все элементы множества друг в друге для образования еди-
нораздельной целостности, в которой находится место и онтологии,
и терминологии, и методологии, и ономатологии, и арифмологии,
и этимологии, а также метафизике. Все перечисленные в первых
частях сочетаний слова (онтос, термин, метод, онома, арифмос,
этимон и др.) являются синонимами, т. е. они синхронно именуют
одно и то же в хоре голосов. Но этот хор еще должен быть орга­
низован, а голоса должны быть поставлены, чтобы не превратиться
в какофонию (с греч. — злозвучие).
Когда «философское древо» пересаживается на новую почву,
например, на почву русского языка, нужно учитывать ее свойства.
Конечно, при смещении почвы или при переносе «растения» с места
на место много корней безвозвратно обрываются, но хотя бы один
должен остаться ж и в ы м . Именно с него и нужно начинать просле­
живать тот процесс приживления, прирастания и развития. Корень
нужно не выявлять, а захоронять. В так называемых «мертвых»
я з ы к а х вывороченные корни слов окончательно не атрофируются,
а пребывают в анабиотическом состоянии. Их нужно погрузить в
естество земли для возрождения. И после этого остается только
следить, когда пробьются новые живые ростки.
Притом что большинство этимологических находок оказываются
ошибочными, это не исключает хотя бы одного точного попадания
в цель. Этимологию нельзя исключать из списка онтологических
дисциплин, даже если бы все ее усилия были направлены только
на поиск одного корня, из которого вырастает слово «бытие». При
этом мы можем и не знать, что это за слово. Важно поддержать
онтологический настрой этимологии, несмотря на массу ошибочных
и даже ложных ее применений. Не оставить этого шанса — не
будет и самой онтологии.
Эту ботаническо-мифологическую картину мы развернули для
подготовки к ответу на принципиальное возражение оппонентов,
касающееся правомерности введения в философский лексикон по­
нятия «естество». В возражении говорится, что такой терминоло­
гической необходимости нет, так как с содержательной стороны
это слово максимально сближено со словом «природа», которое уже
принято со всем его многообразием значений. По этому мнению,
не нужно ориентировать на возврат к архаичному термину, так
как он «вряд ли уживется в живом языке, несмотря на все усилия»
(цитата из рецензии на рукопись).
321
КНИГА II. ВВЕДЕНИЕ

Если бы дело состояло только в субъективном предпочтении и
выборе, то, действительно, не стоило бы прилагать лишнее усилие.
«Природа», в самом деле, и есть «естество» (фюсис, натура и т. д.).
Суть дела заключается не только в правильном переводе или праг­
матическом употреблении, но прежде всего в осмысленной оформ-
ленности, соответствующей потребностям и возможностям онтоло­
гии и метафизики в их соотношении друг с другом и в их отдель­
ности. Если угодно переводить и понимать «метафизику» как
«сверх-природницу», то с этим не приходится спорить. «Природа»
есть то, что постоянно находится «при родах» — то, что все «по­
рождает», «вынашивает», «взращивает». Вопрос: каким образом?
Ответ прост: естественно. Уже двух-составность слова «при-рода»
намекает на какую-то удвоенность в самом денотате этого слова.
В любом случае здесь что-то удваивается (что — это единица, а
что-то — двоица). Что именно? Как по имени это назвать?
Если «фюсис» есть «род», т. е. «ген», тогда физика есть гене­
тика, а метафизика — евгеника. В свое время в тоталитарном
обществе за оккультизм, ненаучность, буржуазность, мракобесие и
т. п. поровну досталось и генетике, и евгенике, и метафизике.
Только физике оставили шанс на выживание в рамках общего
«естествознания». Не будем говорить о действительных результатах
или псевдорезультатах упомянутых запрещенных наук; пока речь
идет об «именах» и о праве называться этими именами.
Констатация многозначности термина «природа» — аргумент в
нашу пользу: в «природе» много, как минимум два значения, о
чем свидетельствует вся обширная философско-научная литература

<< Предыдущая

стр. 57
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>