<< Предыдущая

стр. 58
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

на сей предмет. В то время к а к у термина «бытие» только одно
значение — оно само. Тут мы снова считаем: один, два, не имея
в этом арифмологическом счете никакой материальной выгоды.
Так, как считает клетка саму себя в своем собственном размноже­
нии.
Приживется или нет «естество», этот «археологизм» (став «нео­
логизмом») в «живом» языке — решит сам я з ы к . И он уже решил
без нас, сохранив смысл слова «естественное» со всем его множе­
ством коннотаций и оппозиций, которые еще далеко не обработаны
и не прокомментированы философией. Если вдруг по каким-либо
причинам из языка исчезнет слово «естество», то любая концепция
«природы», выраженная вербально, повиснет в пустоте. А как
известно из одного научного принципа — природа боится пустоты.
По поводу структуры понятия «естество» возможно еще одно
возражение в том, что удвоение глагола «есть» в существительном
«естество» является случайным и условным и оно оказывается
лингвистическим феноменом только русского языка, следовательно,
нельзя заключать от случайности к необходимости. Ведь, например,
немцы в «sein» обходятся без него. Кажется, и в других языках
322 Ю. М. РОМАНЕНКО. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО

подобного нет. На этот контраргумент можно ответить следующим.
Действительно, в других языках удвоения «бытия» в «естестве»,
может, и нет. Возможно, это специфика и исключительность рус­
ского языка. Человечество находится в фазе рассеяния и смешан­
ности языков, каждый из которых имеет свои достоинства и недо­
статки. Абсолютного переводческого алгоритма пока нет. И сложнее
всего переводить как раз метафоры. Каждый язык заимствует из
любого другого, естественного или искусственного, много слов, ко­
торые изменяются, обрастают новыми слоями, а иногда впервые
начинают звучать «как надо» именно в чужом языке. Не исключено,
что в результате поствавилонского рассеяния слово «естество» было
заброшено на почву русского языка и там проросло. Теперь русский
я з ы к имеет его как даровое бремя. Если немцы не имеют его, то
у них есть возможность перевести: либо дословно, либо оставив
русское написание. Мы будем говорить и уже говорим «дазайн», а
они — «estestwo», может, так скорее поймем друг друга.
Мы являемся пленниками собственного языка. Это и хорошо,
и плохо. Пока я мыслю и говорю, я делаю это на родном языке.
Случай В. Набокова, переквалифицировавшегося на английский
я з ы к , — исключение, подтверждающее общее правило. Научно-
терминологическое уточнение слова является прерыванием живой
стихийной речи. Первыми терминологизаторами были заики
(в принципе, все мы так или иначе были или являемся заиками).
Голосовая запинка, прерыв непрерывности в глоссолалическом те­
чении образовали пустоту, в которой смогла свободно расположиться
дефинирующая мысль для того, чтобы вылечить судорогу заикания.
Любая логическая структура определения термина является рецеп­
том излечения онто-лингвистического заикания. Прежде чем про­
изнести последнее слово в таком серьезном научном контексте, я
на мгновение запнулся из боязни вызвать гнев со стороны коллег.
Но дело в том, что слово «естество» исторглось впервые, вероятно,
из уст заики. Вместо одного «есть» он произнес удвоенное «есть-
есть». Если онто-лингвистическое заикание и было болезнью, то
это была «священная болезнь», ибо в ней возникло новое слово.
Нужно помнить всегда, что первыми словами являются «заикаемые»
слова — «ма-ма», «па-па». Заикание есть эхо, но только вынесенное
и отраженное не на внешнем экране, а внутри голосового потока.
Допустим, что логика вылечила нас от заикания. Что теперь
нужно предпринять? Просто говорить, что мы и делаем, как это И
подобает философу — о бытии. Говорение есть заполнение пустоты
молчания, следовательно, это есть онтолого-метафизический твор­
ческий процесс, развивающийся по триаде «бытие—ничто—творе­
ние». О трансцендентном естественно молчать, почтительно и сми­
ренно, но и выдержать всю полноту молчания мы не в силах. Кроме
этого, ведь и с нас спросится, почему молчали, коли хоть что-то
323
КНИГА II. ВВЕДЕНИЕ

знали, когда спрашивали. Поэтому человек дерзает говорить. Или
его к этому принуждают насильно. Как раз это и констатирует в
своем «Диптихе безмолвия» С. С. Хоружий, затевая практически
невыполнимое предприятие высказаться о бездне молчания.
Тем не менее возможность начать говорить возникает, если сама
тишина подарит нам хотя бы одно слово. Как говорил поэт: «На­
копилось тишины на слово». С первой, второй, третьей попытки
мы уже начинаем строить целые предложения. А дальше — пошло-
поехало. Говоруны, от чьих речей проку мало, любят посмеяться
и поиздеваться над заиками, нет чтобы помочь им. А ведь стоило
бы понять и услышать, что в зазоре заикания проявляется «свя-
щеннобезмолвие». Поставь самого тренированного болтуна в усло­
вия пограничной ситуации — и он тоже начнет заикаться, как
начинающий оратор перед большой аудиторией.
В начале автобиографического кинофильма Андрея Тарковского
«Зеркало» есть удивительные кадры: мы присутствуем при повтор­
ном рождении живой, равномерно дышащей речи исцеленного от
заикания подростка, осторожно, но уже чисто произносящего: «Я
могу говорить». Чтобы это исцеление произошло, нужно было от­
дельно логически определить, что такое «Я», «могу», «говорить».
Но затем логика уже не нужна, выполнив свою терапевтическую
функцию, дар речи восстановился и по-новому загрузился, выра­
жаясь на сленге компьютерщиков.
Многими, наверное, замечалась такая особенность чтения, когда
из целого текста запоминается и усваивается только одно слово,
ради которого, собственно, и сочинялся весь текст. Все его состав­
ляющие слова к а к бы образовали некий пустотный фон, на котором
четко зафиксировалось это избранное слово. Именно оно держит
всю онтологическую нагрузку и конструкцию всеединого произве­
дения. Можно даже сказать, что своей онтологической заряжен-
ностью оно спасает от нигилистического пустословия все остальные
слова. Скажем, что онтология мгновенно вычерчивает фигуру слова,
текст, а метафизика создает тот фон, контекст, на котором он
контрастно проявляется.
В принципе, для оправдания появления какого-либо текста в
свет достаточно наличия в нем хотя бы одного онтологизированного
слова и присоединения к нему по синтаксическим правилам всех
возможных в данном языке слов. Текст жив тогда, когда одно
семантически спасенное слово спасло все остальные. Сложность
здесь заключается в том, что автор первоначально может и не знать,
ради чего он пишет: возможно, что это краеугольное слово находится
где-нибудь в середине или конце повествования, иногда оно звучит,
оставшись незамеченным. Незамеченным для писателя, но не для
читателя, т. е. писателя, ставшего читателем собственного текста.
??. ?. ?????????. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
324

Возникает вопрос: зачем нужны остальные слова, если этим
избранным словом мысль уже привязала, укоренила себя к бытию?
Не являются ли они пустым привеском, от чтения которых только
впустую растрачиваются силы и деконцентрируется внимание. Это
действительно так. В процессе чтения многие слова кажутся полу­
пустыми, излишними, малозначащими, от которых мысль слабеет
и впадает в забытье. В таком состоянии мысль приобретает опыт
пустоты или небытия, необходимый для реализации онтологической
триады «бытие—небытие—творение».
Внутренний или внешний цензор (редактор) может спокойно
придраться к тому или иному полупустому слову, разоблачить его
и обвинить автора в суесловии. Такая критика была бы неимма­
нентной, непродуктивной и бесполезной как для автора, так и для
редактора. Можно критиковать текст также за обилие в нем эти­
мологических пауз, в которых отдельное слово проверяется, зон­
дируется на случай наличия в нем онтологизированного этимона.
В этом любил упражняться М. Хайдеггер, так и не создавший,
по всей видимости, абсолютный, всюду плотно онтологизированный
текст (так называемую «фундаментальную онтологию»), «скручен­
ный» в нем самом. Хайдеггеровское письмо представляет собой
набор онтолого-этимологических пауз и в целом приуготовляет
человека к возможности «заговорить». Пока же, по мнению Хай-
деггера, говорит не человек, а сам я з ы к . Однако предоставленный
самому себе я з ы к говорит инфляционно. Последним аргументом
для Хайдеггера были тавтологии, которыми он, заикаясь, «загова­
ривал» бытие. «Естество» и есть исходная тавтология: «есть есть
во!».
Пишущему философу остается только писать и переписывать,
выражая онтологию и метафизику к а к бы двумя заходами, по­
скольку в процессе изложения одни слова употребляются вполне
осознанно и артикулированно, а некоторые только в служебных
целях, и зачастую именно служебные слова несут существенную
смысловую нагрузку. Главное — не остановить основной процесс,
рассчитывая в будущем вернуться к неопределенным ранее поня­
тиям и доопределить их межтекстуально, в надежде, что читатель
поймет и простит.
Когда пишешь, часто наталкиваешься на пустоту, не находя
нужного слова, и, чтобы сохранить инерцию движения, заполняешь
строку хотя бы чем-нибудь, ибо сложно вытерпеть пустоту. Иногда
из нее подается нужное слово, как чей-то дар, гармонично встра­
ивающееся в имеющийся контекст. Но чаще в спешке ловишь
первое подвернувшееся слово, толком не вслушиваясь в него в
спокойной молчаливости, и тогда оно будет мстить. Для того чтобы
было возможно и состоялось движение языка, необходимо предпо­
ложить существование этого вакуума, подобно тому как акт письма
325
КНИГА II. ВВЕДЕНИЕ

в качестве своей физической предпосылки требует листа бумаги,
компьютер — отформатированной дискеты, которые должны оста­
ваться невидимыми в процессе нанесения на них последовательности
знаков.
Письмо опустошает душу. Опустошает не только в отрицатель­
ном смысле этого слова, иногда оно означает очищение. Высказал­
ся — и полегчало. Хотя может и потяжелеть. Состояния опусто­
шенности и наполненности диалектически сопряжены, и в этой
диалектической ритмике иногда возникают неконтролируемые пере­
пады.
Здесь снова всплывает та мысль, которая была сформулирована
в начале первой книги о подспудном существовании в истории
философии «некой мизософии». Для читателя могло остаться мало­
убедительным и неопределенным введение этой негативной темы,
поскольку автор заявил об этом «вскользь». «Неясно — в чем
проблема соотношения философии и мизософии?» (цитаты из ре­
цензии на рукопись).
Сократ говорил скороговоркой, когда касался запрещенных тем.
Поэтому скажем коротко: проблема — в нахождении границы
между ними и умении контролировать ее, насколько возможно.
Констатация мизософского состояния в философском опыте анало­
гична утверждению догмата о грехопадении в теистической религии.
Говорят: «Мизософии нет, это — пустое место». Да, с этим можно
принципиально согласиться. Более того, следует полагать, что «ми­
зософия» и должна остаться исключительно «пустым местом». Ведь
вводятся заранее математиками «ноль» или «мнимое число» в
конструировании числового ряда. Это пустое место должно учиты­
ваться только в преобразованиях и не должно заполняться, хотя
профессионалы-мизософы только этим и пытаются заняться. Пре­
тензии нужно переадресовать им. Мизософия таит в себе угрозу
для философии не большую, чем ее выхолощенная «академизация».
Под «мизософией» подразумевается неприятное ощущение
«сброса всех элементов», происходящее в системе «всеединства»,
накануне его обновляющей перезагрузки. Ничего не поделать —
философия это не только приятная увеселительная прогулка.
В учении стоиков есть подозрительный фантастический образ
«притягивания пустых рук» как пример негативного действия во­
ображения. Возможно, что кошмарные, с воплями, сны Н. Бердяева
(настоящего философа), где он как бы засасывался в пустоту затя­
гивающими щупальцами, намекает на этот стоический образ ми­
зософии, предупреждающий об опасности бесконтрольного вообра­
жения. В руках должны быть дары, свободно передаваемые.
Как узнается о мизософии? Изначально она проявляется в акте
элементарной операции ин-версии или ре-версии, в ситуации сво­
бодной перемены мест и имен, что влечет за собой перераспределение
326 Ю. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
?. ?????????.

элементов множества. Ре-версия (возвращение) по-гречески звучит
как эпи-строфе. Неестественное ее осуществление (пер-версия) мо­
жет привести к ди-версии (к ката-строфе — по-греч.). Законна ли
эта операция? — спросил один коллега. Конечно, вне-законна, и
даже до-законна, так как закон появляется, к сожалению, только
post factum преступления. Мизософы есть диверсанты, пытающиеся
катастрофически подорвать здание философии. Чтобы лишить их
этой возможности, не нужно строить философию по образу Вави­
лонской башни.
Вернемся к проблеме перехода от онтологии к метафизике. Хотя
мы от нее и не отходили, совершая движения вокруг ее подпроблем.
Частным случаем онто-лингвистического принципа единства бытия,
мышления и я з ы к а является проблема связи «слов» и «вещей».
Автору этих строк был высказан упрек в том, что он увлекается в
большей степени игрой слов, а не занимается настоящим научным
исследованием в эмпирической вещной области. Понятно, что нельзя
познавать «вещь саму по себе» через то «слово», которым она
обозначается. Из слова «космогония» невозможно вывести научно
верифицируемую теорию Большого взрыва, знания о котором чер­
паются из опыта. Впрочем, непонятно, кто является субъектом,
испытывающим опыт Большого взрыва. Если «вещь» существует
«сама по себе», то зачем ее познавать: она «сама по себе» и мы
«сами по себе», а между нами — нейтральная демаркационная
линия, через которую никто никогда не переходит.
Ономатологический подход может вызвать на себя критику,
упрекающую его в том, что «имена» трактуются к а к некие «сущ­
ности». Такое обвинение очень сильно, поэтому попробуем на него
ответить. Окавычивание слова «вещь» в предложении — слабый
утешительный способ указать на «вещь» (саму по себе). Кавычки
и скобки только удлиняют расстояние между «словом» и «вещью».
Если бы можно было написать всюду плотно онтологизированный
текст, то это были бы уже два параллельных текста — корневой
и поверхностный, написанные двумя несводимыми языками —
объектным языком фактов и языком субъективного восприятия,
не слышащих друг друга через заслоны кавычек и скобок. Читать
такой текст однозначно было бы невыносимым занятием. Однако,
к счастью, читательское зрение стереоскопично, двумерно. Твор­
ческое письмо заключается в прилаживании двух языков, и если
это удается, то в таких состояниях у читателя и может возникнуть
ощущение, что слова трактуются как некие сущности. Это доста­
точно часто встречающийся эффект у умеющих читать читателей,
перед которыми лежит достойный их уровня текст.
Такой подход к письму Б. Пастернак очень удачно назвал ме­
тодом «взрывчатых гнезд», вкладывая в уста Юрия Живаго свои
заветные чаяния: «Он мечтал о книге... куда бы он, в виде скрытых
327
КНИГА П. ВВЕДЕНИЕ

взрывчатых гнезд, мог вставлять самое ошеломляющее из того, что
он успел увидеть и передумать».' С. С. Хоружий, сославшись на
это признание, проводит сравнение творческих стилей двух совре­
менников — Пастернака и Лосева: «Взрывчатые гнезда! Это наи­
лучшая характеристика того, что представляют собой лосевские
отступления в "Диалектике мифа". В них он отводит душу, говоря
2
напрямик обо всем, что его волнует..,»
Читающие писатели и пишущие читатели сразу понимают, что
такое «взрывчатые гнезда» — в них разрушается граница между

<< Предыдущая

стр. 58
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>