<< Предыдущая

стр. 7
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

сносчики старья или утилизаторы стройматериалов.
Несмотря на столь печально обрисованную мифологическую па­
нораму философского процесса, впадать в уныние не приходится.
Строить-то все равно нужно. Просто следует учитывать временной
фактор: когда собирать камни, а когда разбрасывать. А вот это
наиболее сложное дело.
«Самочинство» философии можно понять не только к а к «само­
управство» или «самозванство», но буквально — к а к способность
философии «чинить» самое себя. Об этом хорошо сказал Аристотель:
«Когда кто-то лечит самого себя: именно на такого человека похожа
природа» («Физика», II 199Ь 32-33). Аристотель, будучи потомком
бога врачевания Асклепия, внес приемы врачебного искусства в
философскую методологию. Даже логику он использовал как сред­
ство излечения рассудка (название его логических трактов — «Ана­
литики» — прямо говорит об «очищении»).
Аналогично этому к исцелению философского языка призвана
герменевтика. В XX веке наиболее остро почувствовали необходи­
мость терапии я з ы к а М. Хаидеггер с его этимологическим зондажом
и мифо-поэтическим наркозом, а также Л. Витгенштейн с его опера­
ционально-инструментальным логическим анализом и профилакти-
ческо-рекреационными «языковыми играми».
Исходным способом герменевтического отношения к тексту (а
текстом или знаковой системой сейчас называют все подряд: при­
роду, социум, личную жизнь, тело и т. д.) является «интерпрета-
39
ВВЕДЕНИЕ

ция». В этом термине нас может не устраивать префикс «интер-»
(между), хотя интерпретация изначально носит посреднический
характер, уже в силу мифологического статуса Гермеса (от имени
которого образовалась «герменевтика»), являющегося посредником
между богами и людьми и проводником («психопомпом»), сопро­
вождающим души в переходах между разносторонними мирами,
т. е. между устным словом и записанным.
Необходимость в применении «интер-претации» возникает то­
гда, когда текст смертельно болен и излечить его может только
хирургическое («хирург» — букв, с греч. рукотворец) операционное
вмешательство. Интерпретация есть инструмент взрезывания и про­
никновения в больной текст с целью сделать его здоровым, то есть
понятным. С помощью интерпретации можно также реанимировать
«мертвые» языки и написанные на них культурные памятники
(идолы) старины. Асклепий, собрат Гермеса, как известно, научился
оживлять мертвых, за что, правда, был молниеносно наказан Зев­
сом.
Сомневаться в чудотворных возможностях интерпретации нель­
зя — они очевидны. Интерпретаторы, разъяв текст на части и
растащив их по сторонам, готовят подновленный материал для
возведения в очередной раз все той же башни. В этом смысле
интерпретация возводится в ранг искусства, технического творче­
ства. Рано или поздно эту способность перепоручат компьютерному
искусственному интеллекту (уж больно активны его создатели-
энтузиасты). Но сейчас нас более интересует не искушенно опера-
ционабельные возможности интерпретации, а естественный способ
самообновления текста в момент его непосредственного творения,
еще до того как начались метастазы, но с учетом постоянной
потенциальной инфицированности вирусом.
Если «ономатодоксия» онтологии очевидна (вернее, ухо-
слышна), то этого нельзя сразу сказать в отношении «метафизики».
Поскольку звучание имени длится между моментами «зова» и
«отклика», то, скорее всего, «метафизика» является эхом единого
имени «онтология». Это усложняет задачу аутоэгезы метафизики,
но через метафоры «зеркала» и «эха» трудности преодолеваются.
Не зовущая по имени (как «онтология»), а откликающаяся именем,
«метафизика» само-толкует себя как «мета-фюсис» — совпадение
естественного в нем самом.
Трудно дать этимологическую верификацию этой аутоэгезе
(самотолкованию), так как произнесение корней прослушиваемых
сейчас слов испокон веков табуировалось. Поэтому аутоэгеза всегда
чревата роковыми ошибками. Однако какие бы новые реликтовые
излучения до нас ни доходили, заставляя вновь и вновь пересмат­
ривать смысловой фундамент философских понятий, вплоть до за­
мены терминов «онтология» и «метафизика» какими-нибудь более
40 Ю. ?. РОМАН EH КО. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО

адекватными словами, с ними все равно придется заниматься той
же ономатической аналитикой, которую мы сейчас проводим.
Как бы убедительно ни критиковал И. Кант «метафизику» и
как бы ни деконструировал «онто-лого-центризм» Ж. Деррида,
выполняя чисто терапевтическую работу, все равно онтология и
метафизика возрождаются в истории как феникс из пепла. Это
свидетельствует о том, что философия пока способна «лечить самое
себя» в процессе аутоэгезы онтологии и метафизики, под какими
бы псевдонимами их ни скрывали.
Что будет дальше — сложно сказать. Особенно в перспективе
антропологического развития герменевтики. М. Хайдеггер не слу­
чайно высказал нарочито провокативную тавтологию: «язык гово­
рит». Да, пока говорит именно язык — безличная стихия, изна­
чально инфляционная и девальвирующаяся система. Человек еще
сам не заговорил, растрачиваясь на суету сует, но есть обнадежи­
вающий знак, что он пока еще не утерял способность слышать
Голос Б ы т и я , произносящего творческие имена, которые филосо­
фия, пропуская через свой акустический аппарат, преобразовывает
в понятия и категории.
ГЛАВА 1

УГАДЫВАНИЕ ОБРАЗА БЫТИЯ
Предпосылки возникновения онтологии в античности

В античности философия началась. И началась она с исследо­
вания перво-начала (по-гречески — архэ, по-латински — принцип,
по-русски — основание). Все, что имеет начало, по логике вещей
может или должно иметь и конец. Современный человек заброшен
куда-то в середину истории, откуда невозможно разглядеть ее край­
ние точки. Сложно, почти невозможно что-либо начать — всегда
кажется, что начало уже состоялось. Не менее трудно что-либо
закончить. Проблема начала всегда волновала умы философов.
Гегель полагал, что философия исторически и логически начи­
нается с категории «бытие»: хронологически это отразилось в тезисе
Парменида, теоретически это зафиксировано в начале «Науки ло­
гики», где Гегель берет «бытие» за исходную точку движения
определений мысли и квалифицирует его как пустое, бессодержа­
тельное, абстрактное понятие (в силу чего отождествляемое с поня­
тием «не-бытие»). Согласно Гегелю, только с «бытия» и можно
что-то начать, других вариантов не дано. Правда, автор «Науки
логики» допускает, что можно начать с «самого начала», но это
не будет началом мысли, поэтому Гегель от такого подхода абстра­
гируется.
Философия есть мышление в понятиях. Слово «бытие» является
понятием, а слово «начало» — понятие или нет? «Начало» можно
мыслить как начало через понятие «бытие», но его можно также
чувствовать и воображать. Гегель выполнил работу мысли по поводу
«начала», оставив без внимания другие стратегии отношения к
этой проблеме. Воспользуемся разрешением Гегеля начать с «самого
начала», не повторяя его панлогического алгоритма.
Для начала вслушаемся в звучание слова «начало». Для этого
поставим в один ряд однокоренные с ним слова: почин, початок,
чин, чинить, причина и др. Все они производны от единого индо­
европейского корня ken — (вновь) выступать наружу, появляться,
начинать (ср. лат. recens (корень cen-<*ken-) — свежий, новый,
молодой). 1 Как ни парадоксально, но слово «начало» имеет один и

Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного рус­
ского языка: В 2-х т. М., 1994. Т. 1. С. 563.
42 /О. ?. РОМ АН EH КО. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО

тот же корень со словом «конец». Можно осмыслить этот лингви­
стический парадокс с точки зрения диалектики: «начало есть конец,
а конец — начало». Но что-то сопротивляется признать эту софи­
стическую игру. Корень у слов «начало» и «конец» может быть
одним — но ведь смыслы разные. Что различает эти слова по
значению? Не приставки и суффиксы только, в конце концов,
которые выполняют только служебную функцию, синтаксически
привязывая эти слова к другим словам.
Вероятно, в каждом из перечисленных однокоренных слов со­
хранились некоторые отголоски первобытного звучания смысла,
которые позволяют нам услышать без искажений первослово. По­
ставим рядом три родственных слова: «начинать», «чинить», «на­
чинять». Несмотря на то, что эти слова сейчас прагматически
употребляются в совершенно различных контекстах, во всех трех
слышится некое одно, давшее им жизнь в языке, а само где-то
затаившееся. Его уже, видно, не озвучить явно. Но намекнуть на
него можно в приблизительно таком многословном предложении,
инспирируя угадывающий слух: есть то, что начинается, что по­
явилось в начале, и в тот же момент чинится, т. е., не успев
состояться, тут же преображается, наполняясь (начиняясь) чем-то
иным. Что это такое — невозможно выразить одним словом, но
оно все же есть, иначе не было бы тех трех, и именно оно есть
подлинное начало и одновременно конец.
Начинается то, чего не было. Чинится то, что сломалось. На­
чиняется то, что пусто внутри. Но это еще не все. То, чего не было,
что сломалось, что пусто, стало таковым именно в момент «начала
починки начинением». Ничего более из этой игры слов вытянуть
невозможно. И так мы насилу полузаконным способом извлекли
из недр я з ы к а дремлющее слово. Хотя этого достаточно, чтобы
войти в особое методологическое состояние, позволяющее аутентич­
но истолковать исток возникновения античной онтологии.
Сопоставив схему нашего рассуждения с гегелевской начальной
триадой «бытие—ничто—становление», можно убедиться, что меж­
ду ними существует взаимооднозначное соответствие. Мы выпол­
нили то же самое, но используя совершенно другие средства. Ра­
ботала не мысль, но слух, настроенный на голос Б ы т и я , если
выразиться по-хайдеггеровски. Не обязательно решать, что первич­
но: мышление или слух. Главное, что результат один и тот же.
Действительно, начало — это бытие, конец — ничто, становление —
это начинение бытием чинящегося небытия.
Можно даже предположить, что Гегель, прежде чем мысленно
выразить в «Науке логики» эту прототриаду, воспринял ее перво­
начально в опыте воображения.
«Начинать можно с чего угодно, — признался как-то А. Ф. Ло­
сев, — хотя бы с моих очков». Неважно, с чего мы начнем, —
43
ГЛАВА 1. УГАДЫВАНИЕ ОБРАЗА БЫТИЯ
? ?14 ?? 1.

в конце концов, все пути ведут в Рим. «Мне безразлично, откуда
начать, ибо снова туда же я вернусь», — заявила Пармениду богиня,
прежде чем открыть ему путь Истины.'
Много спорили — с чего все началось? «Океан, который всем
прародитель». «В начале сотворил Бог небо и землю». «В начале
было Слово». «В начале было Дело». «Лиха беда — начало». Бес­
конечно, на разные лады варьируется проблема начала в истории
человеческой мудрости. При этом слово «начало» часто подразуме­
вается в отношении к чему-то, в качестве служебной функции, но
не само по себе.
Когда «начало» делается предметом рефлексии — значит, без
него уже можно обойтись. И в самом деле, можно вполне благопо­
лучно существовать, не зная вообще, что есть начало. Когда автор
книги «С чего начать?» задается этим вопросом и тут же себе
отвечает, что с «Искры», то он недалеко отходит от натуралисти­
ческих интерпретаторов Гераклита, полагавшего началом вещей
Огонь. Когда Лев Толстой в муках решает проблему начала «Анны
Карениной», просто написав: «Все смешалось в доме Облонских»,
то его воображение находится в рамках учения о первичной смеси,
хаосе и вполне соответствует духу орфической космогонии. Один
маститый писатель советовал начинующему: если сложно начать,
начни писать хотя бы что-то, пусть бред, потом почувствуешь
интуитивно, что на каком-то шаге искомое начало забрезжило.
Тогда тут же безжалостно отсекай то, что было написано прежде,
и отсюда к а к от начала веди дальнейшее повествование.
Но все эти тактики и ухищрения относятся уже не к первому
началу, а ко второму. А где критерий их отличения? Первоначало
невоспроизводимо, поскольку оно является условием любого вос­
производства. Тем не менее законен вопрос о числовой природе
начала: сколько их было — одно, два или бесконечное множество?
Отложим попытку решения этой проблемы на будущее.
Даже Парменид, для которого бытие едино и неделимо и потому
оно является единственным подлинным началом, наряду с этим
полагал еще двоичное начало — тепло и холод. Счета здесь пока
нет, но уже есть числа. Бытие одно, а его изначальных состояний —
два, следовательно, если бытие и есть начало, то единица тожде­
ственна двоице (с чем не в силах совладать формальная логика,
которая, кстати, единственная не имеет начала и конца, что дока­
зано в современных теоремах).
Кроме упоминавшихся однокоренных с «началом» слов суще­
ствуют еще два: «при-чалить» и «от-чалить». С приставками смысл
этих слов понятен, а что такое — «чалить»? Опять загадка. Если
Допустима такая временная этимологическая гипотеза, что «чалить»

Фрагменты ранних греческих философов. Часть 1. М., 1989. С. 295.
44 Ю. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
?. ?????????.

соответствует глаголам «шалеть» и «шалить», означающих «безрас­
судство», «шутку», «обман», «невменяемость», «безумство», «неис­
товство», «игру» и восходящих к индоевропейскому корню (s)kel
«резать», «отделять» (откуда «резвый»), 1 следовательно, сам язык
требует брать слово «начало» не только в интеллектуальном плане,
но и в чувственно-имагинативном. Значит, само начало — не про­
блема только для мысли как таковой, но и проблема чувствования
и воображения. Пусть «бытие» будет «началом» для мысли. Но
само начало (без кавычек) можно только учуять.
Необходимо специально оговорить испульзуемый нами подход
к языку. Философы неоднократно прибегали к этимологизированию
для практических философских нужд. А филологи часто негодовали
по поводу этимологических изысков философов. Много упреков
сыпалось на голову Бёме, Гегеля, Хайдеггера, Флоренского и других
за незаконное приписывание смыслов отдельным словам. И эти
обвинения совершенно справедливы с формальной точки зрения,
поскольку ошибки действительно допускались. Но некоторые из
ошибок стали эвристическими, так как позволили выразить внут­
ренний смысл учения того или иного философа. Не благодаря
языку, а, быть может, вопреки ему. Если бы философы соблюдали
все запреты, высказанные стоящими на страже чистоты языка
лингвистами, то мысль давно бы уже ушла в молчание.
Язык служит коммуникативным целям, является орудием жи­
вого общения. Язык есть совокупность всех наличных слов, но
каждое слово принадлежит не только системе я з ы к а . Слово в другом
измерении привязано к мысли и чувству и непосредственно их
актуализирует и выражает. Мышление и я з ы к не тождественны
друг другу, между ними складываются достаточно напряженные
драматические отношения, чреватые взаимообогащением и взаимо­
отчуждением. Слово предназначено для того, чтобы донести мысль
в сохраненном виде. Контекст, в котором мы применяем этимоло­
гический метод, ограничен системой «бытие—мышление—язык».
Платон довел практику этимологизирования до абсурда в диалоге
«Кратил», показав пределы применимости фоносемантических со­
впадений корней слов в сфере мысли. Основная забота философа
заключается в выражении мысли в языке, в воплощении ее в
достаточно инородной стихии. И если для этого необходимо совер­
шить насилие над языком, то философы не стесняются в выборе

<< Предыдущая

стр. 7
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>