<< Предыдущая

стр. 96
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

ство.
В практике католицизма допускается деятельность так называ­
емых «адвокатов дьявола», специально предназначенных священ­
нослужителей, в функции которых входит отслеживание различных
ересей, разоблачение и критика их, а также собирание компромата
на тех, кто претендует на канонизацию. Выступление Декарта было
чересчур вызывающим и дерзким, проект его эксперимента слиш­
ком соблазнительным, чтобы на это не воспоследовала проверка и
экспертиза. Судьба возложила обязанность выполнения этой небла-
534 Ю. ?. ?????????. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО

годарной, «черной» критической работы на плечи Бурдена, одного
из самых проницательных умов того времени, который доныне
стоит к а к бы в тени Декарта в историко-философском паноптикуме,
но их фигуры в чем-то равновелики. Можно осмелиться утверждать,
что решающий эксперимент по поводу методического сомнения был
произведен совместно Декартом и Бурденом.
Связано это с тем, что Бурден, пожалуй, единственный, кто
по-настоящему усомнился в методическом сомнении Декарта, как
бы сейчас этот оборот парадоксально и двусмысленно не звучал.
В этом состоит конгениальность Декарта и Бурдена. Последний
прямо об этом заявляет: «...я также пойду навстречу твоим запро­
сам», 1 т. е. начнет сомневаться во всем по рекомендации Декарта,
даже в самой этой рекомендации: «Знай мою щедрость: я умножил
твои предпосылки вдвое!» 2 .
Удвоенное сомнение, или сомнение в квадрате, причем не просто
субъективное, индивидуальное, а интерсубъективное, сомнение на
двоих! Сюжет приобретает интригующий характер. Персональное
сомнение, развитое методически в пределах единичной личности,
к а к мы уже знаем, приводит к принципу «cogito ergo sum». А каков
будет итог интерсубъективного методического сомнения? Пути Бур­
дена и Декарта действительно перекрещиваются в какой-то точке.
Что в ней находится? Пока ясно одно — там находится нечто новое,
ранее не существовавшее. Иначе говоря, в этой точке свершается
творение бытия из небытия.
Бурден адекватно понял онтологический статус декартовского
принципа — «cogito ergo sum» творится «ex nihilo». Воспроизводя
слова Декарта и в чем-то их утрируя: «Вот: я мыслю, я существую.
3
Кроме этого ничего нет — я от всего отрекся»; Бурден заключает:
«Наконец я прислушался к тебе и, если не ошибаюсь, все понял. Это
твое понятие ясно, потому что ты достоверно постигаешь; оно
отчетливо, потому что ты не постигаешь ничего иного. Что ж, разве
я не попал в самую т о ч к у (разрядка моя. — Ю. Р.)? Полагаю,
что да...» 4 . Но чтобы сотворить что-то свое, необходимо отказаться
от всего того, что ранее сотворил Перво-Творец; не усвоить даровое,
а перетворить по-своему. Вот это-то и вызывает наибольшее сомне­
ние у Бурдена, произносящего окончательный приговор: «Этот же
метод, наоборот, дабы прийти к цели, исходит не из вещи, но из
небытия: он отсекает, отвергает, отрекается от всего, вплоть до само­
го последнего из прежних принципов; дав воле прямо противопо-

Декарт Р. Седьмые возражения с примечаниями автора, или Рас­
суждение о первой философии // Соч. Т. 2. С. 328.
2
Там же. С. 369.
3
Там же. С. 363.
4
Там же. С. 373.
535
КНИГА II. ГЛАВА 2. § 2. ДЕКАРТ

ложное направление, он, дабы не показаться совсем уж бескрылым,
лепит и прилаживает себе восковые перья, устанавливая новые
принципы, прямо противоположные всем старым». 1 Кроме этого об­
винение включает в себя следующее: «Автор метода грешит нера­
зумием. А именно, он не замечает торчащего отовсюду обоюдоост­
2
рого меча: уклоняясь от одного лезвия, он натыкается на другое».
Бурден обращается к Декарту: «...ты всячески пускаешь в ход,
не без злоупотребления, свое отрицание — так, как если бы от
него зависела сама истина, как если бы она опиралась на него как
3
на некий цоколь». Вместе с этим Бурдену все-таки непонятен
затаенный мотив декартовского эксперимента, и он выпытывает,
даже умоляет открыть тайну: «Скажи, умоляю тебя, почему ты
отрицаешь положение "У меня есть тело"?»'.
Страсть накалилась — но к а к а я именно? Неужели снова, за­
гнанное прежде в небытие, но набравшее из ниоткуда энергию, как
Феникс из пепла, появляется удивление? Да, это действительно
так, Бурден предчувствует, что под маской «сомнения» Декарт
скрывает на самом деле «удивление», нагнетая ажиотаж и желая
по-детски непосредственно удивить весь мир: «...разве только он
приберегает что-то глубоко от нас скрытое (ведь это — единственное
его прибежище), что в свое время он явит, как из волшебного
фонаря, нашему изумленному взору. Но доколе мы можем этого
ожидать, чтобы не впасть в отчаянье?» 5 .
Пристальный взгляд Бурдена уперся в точку, которая вдруг
разверзлась в космологическую «черную дыру». От подобного зре­
лища, вызывающего мизософский приступ, оставалось только от­
вратиться и бежать прочь (мизософское отвращение основывается
на отрицательном типе удивления — презрении, согласно концеп­
ции «Страстей души»). Бурден после подобной напряженной от­
кровенности даже заболел, по воспоминаниям, и поэтому не стал
дальше продолжать дискуссию с Декартом. Спор стал бессмыслен
и неуместен. И казалось бы, эксперимент завершился ничем, ту­
пиком. Но тупиковый результат — тоже результат, поэтому кос­
венно из него можно извлечь нечто важное.
Основываясь на презумпции невиновности, Бурден ставит много­
точие по завершении своих возражений: «Не бойся, я тебе друг. Я
превзойду твои ожидания либо поистине их обману: я буду молчать
и выжидать». 6 Это единственное, что оставалось иезуиту Бурдену —

1
Там же. С. 390.
2
Там же. С. 394.
3
Там же. С. 392.
' Там же. с 376.
.
3
Там же. с 396.
.
6
Там же. с 397,
.
536 Ю. ?. ?????????. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО

оставить не меньшего иезуита Декарта в напряженной тишине,
чтобы заставить его сделать очередной ход.
А что же Декарт? Как он отреагировал на столь убийственное
заключение? Оставив дипломатию в стороне, Декарт демонстрирует
свое умение произносить филиппики и знание приемов блефа в
игре; с чувством уязвленного достоинства обрушиваясь на «лживую
нелепость упомянутой критики», он обвиняет автора в том, что тот
«лжив, злоречив и бесстыден», способен пускать в ход «лишь
нелепейшие шутки с целью выставить в смешном свете мои суж­
1
дения и показать, что они не заслуживают критики». Декарт сетует
на то, что ответ Бурдена «направлен всего лишь на одно-единст­
венное мое сомнение — не скажу, на его опровержение, поскольку
он не пользуется аргументами, но скорее (да позволено мне будет
употребить грубоватое словцо: мне не подвертывается никакое дру­
гое для выражения истины) на его облаивание». 2 Финал публичной
самоадвокации Декарта, переходящей в ответную инвективу, таков:
«Но поскольку он там же утверждает, что он мне друг, я, дабы
обойтись с ним самым дружеским образом, подобно тому как друзья
отвели каменотеса к врачу, поручу нашего автора заботам его
начальника». 3
Короче говоря, Бурден оказался в глазах Декарта столь низмен­
ным, достойным отвращения, что ему стоило ...удивиться! Ведь
сам Декарт учил, что мы удивляемся не только возвышенным
вещам, но и презренным (§55 «Страстей души»). И Декарт дей­
ствительно удивился, о чем он, уже не публично, но в приватном
письме к своему возможному покровителю Дине (занимавшему
большой пост в иезуитской иерархии) признавался: «Однако, когда
я его (ответ Бурдена. — Ю. Р.) прочел, я остолбенел от изумления...» 4
Невероятно! Декарт — и вдруг изумился до остолбенения! По­
истине эксперимент удался. Но только не эксперимент, односторонне
проверивший на прочность метод сомнения (как то предполагал
Декарт), а эксперимент, доказавший близнечество удивления и
сомнения, а в более широком контексте — культурное близнечество
(the twinity) Логоса и Мифоса. В этом опыте, где Бурден очень
удачно подыграл Декарту, сомнение вынуждено было удивиться.
Получилось так, к а к у декартовских литературных персонажей
Евдокса и Полиандра, когда первый спросил: «...но можешь ли ты
сомневаться в своем сомнении и остаться неуверенным, сомнева­
ешься ты или нет?» — на что второй ответил: — «Признаюсь, то,

1
Декарт Р. Седьмые возражения... С. 397.
2
Там же. С. 417.
3
Там же. С. 417.
' Декарт Р. Глубокочтимому отцу Дине, провинциальному настоятелю
Франции // Соч. Т. 2. С. 418.
КНИГА II. ГЛАВА 2. § 2. ДЕКАРТ 537
1
что ты сказал, повергает меня в величайшее изумление...» . Только
случилось это в реальной жизни, и при этом Декарту пришлось
сменить маску Евдокса на маску Полиандра. Автор художественного
произведения должен уметь перевоплощаться в своих героев и
обладать способностью на время надевать на себя маску своего
литературного персонажа. Помимо философского, у Декарта, несо­
мненно, был литературный и актерский дар. Чистое искусство для
искусства.
Тема «маски» имеет особенное значение в декартоведении, по­
скольку лозунгами жизненного кредо Картезия были два изречения:
«Выступаю в маске» и «Лучше прожил тот, кто лучше спрятался».
«Личность» и одновременно «маска» в греческом и латинском
языках выражаются однословно: «prosopon» и «persona». Последнее
слово «обозначает собою не что иное, как "маску", но в более
специальном смысле. Именно, поскольку латинское personare озна­
чает "громко говорить", "оглашать" (в связи с термином sonus,
означающим "звук", "шум", "голос", "речь"), то persona означало
ту часть маски, которая была приспособлена для более громкого
произнесения актерами своих слов со сцены». 2 Коротко говоря,
«персонировать» означает декламировать («сонировать») слова роли
через (per) прорезь в маске на месте рта. Слова роли, которые
провозгласил Декарт, выйдя при затихшем гуле на подмостки
историко-философской сцены, были — «cogito ergo sum». Аплоди­
сменты не стихают до сих пор.
Каждый, вознамерившийся приятно удивить мир, вынужден
маскировать приготовление подарка, дабы тот стал сюрпризом
(сверхдаром) для Других. Наибольший интерес всегда вызывает
момент смены масок. Что смог бы увидеть сторонний наблюдатель,
если ему удалось бы подглядеть выражение подлинного лица, того
естественного места, на которое надевается маска, в период смены
масок? Ничего, кроме зеркально черного зрачка, выражающего
присутствие себетождественной мысли — «cogito ergo sum» — одной
и той же на всех людей. Лицо без маски одинаково у всех людей,
что может вызывать прямо противоположные эмоции. И это не
противоречит тому, что нет ни одной одинаковой физиономии (даже
однояйцевые близнецы не похожи абсолютно друг на друга), что
связано с потенциально бесконечным многообразием масок.
Декарт предпочитал собственноручно примерять на себя при­
глянувшиеся маски, каждую на конкретный случай жизни. Когда
же Бурден предложил ему свою, то у Декарта это вызвало реакцию
отторжения и бурный протест. Говоря в сторону и взывая к сви-

1
Декарт Р. Разыскание истины... С. 165.
' Лосев А. Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего раз­
вития. Кн. II. М.: Искусство, 1994. С. 509.
538 Ю. БЫТИЕ И ЕСТЕСТВО
?. ?????????.

детелям, Декарт обвиняет Бурдена: «Так он попытался с помощью
некоей личины, скверно скроенной из обрывков моих «Размышле­
ний», не столько спрятать мое лицо, сколько его исказить. Я же
стягиваю с себя и отбрасываю прочь эту маску как потому, что не
привык к лицедейству, так и потому, что она не приличествует
мне здесь, где я обсуждаю с верующим человеком столь серьезный
1
предмет». Бурденовскую маску Декарт с себя эффектным жестом
сбросил, но не оказалась ли под ней еще одна?
В свою очередь, чтобы перехватить инициативу, Декарт обвиняет
самого Бурдена в масконосительстве: «Он рассуждает также сооб­
разно своей маске...» 2 . Декарт прав был в своем негодовании: Бурден
в «Возражениях» боролся против маски, выставленной напоказ.
По мнению Картезия, Бурден «предпринимает генеральное сраже­
ние с противником, вполне достойным его игры, а именно с моей
тенью, зримой л и ш ь ему одному, ибо она — явный продукт его
мозга, созданный — дабы он не казался совсем уж дутым — из
чистого небытия. Однако он серьезно с этой тенью сражается,
пускает в ход аргументы, трудится в поте лица, заключает с ней
перемирия, взывает к логике, возобновляет схватку, что-то исклю­
чает, что-то взвешивает, обмеривает...» 3 . Настоящим плацдармом
сражения между Декартом и Бурденом было воображение, хотя это
событие имело последствия во всех сферах и размерностях реаль­
ности. Помимо того, что это событие было экспериментом и военной
битвой, оно еще было и театральным представлением, игрой в самом
широком смысле.
Метафизическая точка, на которую мы неоднократно наталки­
вались, оказалась местом соприкосновения двух единородных, на­
правленных остриями друг к другу воронок — сомнения и удив­
ления. Бурден нашел нужное слово для обозначения их соотноше­
н и я : «Да ведь это же близнецы! Эти рассуждения сходны между
собой, к а к два яйца от одной курицы!». 4 Близнечная мифологема
актуализировалась в новом историческом контексте.
На эту тему у X. Борхеса есть любопытная новелла под названием
«Богословы». В ней показывается борьба, ревнование за истинное
знание Бога между двумя средневековыми богословами Аврелианом
и Иоанном Паннонским. Первый, победив в споре, невольно при­
водит второго на костер инквизиции, а затем сам погибает от
пожара, зажженного молнией. X. Борхес завершает произведение
гипотезой по типу близнечного мифа: «Финал этой истории можно
пересказать лишь метафорами, ибо он происходит в царстве небес-

1
Декарт Р. Седьмые возражения... С. 330.
2
Там же. С. 377.
3
Там же. С. 379.
4
Там же. С. 366.

<< Предыдущая

стр. 96
(из 140 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>