стр. 1
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

А. БУРОВСКИЙ
СИБИРСКАЯ ЖУТЬ-7
СБОРНИК РАССКАЗОВ
Красноярск "БОНУС"
Москва "ОЛМА-ПРЕСС"
2001

УДК 821.161.1-34
ББК 84(2Рос=Рус)6-4я44
Б916

Буровский А.М.
Б 916 Сибирская жуть-7: Сборник рассказов. — Красноярск: БОНУС; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. — 448 с— (Секретные сибирские материалы).

ISBN 5-7867-0109-3 (БОНУС)
ISBN 5-224-02271-1 (ОЛМА-ПРЕСС)
Неисчерпаемы тайны и загадки окружающего мира. Встречи с необъяснимым, непознанным подстерегают нас не только в дебрях тайги, в пещерах и на лесных озерах, но даже в обычной городской квартире может поселиться нечто загадочное и пугающее.

УДК 821.161.1-34
ББК 84(2Рос=Рус)6-4я44
ISBN 5-7867-0109-3 (БОНУС)
ISBN 5-224-02271-1 (ОЛМА-ПРЕСС)
©А.Буровский, 2001
© Издательство "БОНУС", 2001
© Издательство "ОЛМА-ПРЕСС", 2001

ВВЕДЕНИЕ
Нет, ну до чего же все это удивительно! Ну совершенно невероятно! Просто трудно поверить!
Mapк Твен
Эти истории я собрал за очень короткий срок, спасибо моим информаторам! Стоило разойтись первым томикам нашей "Сибирской жути", и великое множество людей стало делиться тем, что происходило в их жизни. По-прежнему многие люди просили меня не называть их имен; разумеется, я выполню эту просьбу, и не формально, а на совесть — не только не назову имен и фамилий, но и не дам об этих людях никаких сведений, по которым их можно было бы отыскать.
Но мне хотелось бы упомянуть тех, кто рассказывал мне довольно интересные вещи и не поставил условия анонимности. Это Николай Савельевич Печуркин, профессор Красноярского университета, и его жена Лидия Александровна. Это известный археолог Сергей Белецкий, сотрудник Института истории материальной культуры РАН. Это работник краевого телевидения Сергей Комаров. Это Елена Кузнецова, ответственный работник Красноярского хладокомбината, и ее муж Александр Кузнецов. Это глава эстонского землячества в Красноярске Вера Николаева и ее дочь Анна-Мария. Это известный в городе массажист Галина Михайловна Бензель.
Но я прошу читателя поверить: и те, кто не разрешил называть своих имен,— тоже не бродяги и не члены странных сект, контактирующих с Мировым Разумом посредством битья в бубен и анального секса. Это сотрудники трех институтов Академии наук, расположенных в Красноярске и в Санкт-Петербурге, Красноярского университета и других вузов, работники библиотек, врачи, переводчики и милиционеры в чине от капитана и старше. Одних докторов наук шестеро. В общем, состав моих информаторов довольно солидный, и этих людей трудно обвинить в глупости, приверженности к наркотикам или отклонениях от психической нормы.
Всем этим людям, и позволившим назвать себя, и не позволившим, я, пользуясь случаем, приношу мою самую большую благодарность. Спасибо!
Некоторые новеллы читатель уже встречал в первом издании нашей "Жути". Поверьте мне, причина этих повторов вовсе не в том, что нечего было писать. Если бы! Наоборот— из огромной массы материала приходилось выделять то, что наиболее интересно и вызывает больше всего доверия. Но иногда уже известный материал оказывался частью набранного позже, нового материала, и получалось, что без этого уже опубликованного и новый будет не полон — те же истории Тоджинской котловины или некоторые археологические истории.
Конечно же, из всех рассказанных мне историй по-прежнему жестко отбирались наиболее достоверные — иначе я уморил бы читателя досужими выдумками. Некоторые люди мгновенно теряют остатки порядочности, как только представляется шанс прославиться, и врут поистине безбожно!
А структура этой книги повторяет ту, которую видел читатель в первой и третьей "Жути", — оказалось, что так удобнее всего и для меня, и для читателя.

ЧАСТЬ 1
ИСТОРИИ, СВЯЗАННЫЕ С РЕКАМИ И ОЗЕРАМИ
Но вода... Море, океан, даже реки и озера... Здесь власть человека кончается!
Жюль Верн
Г л а в а 1
МАРАНКУЛЬКА
Не все то лебедь, что из воды торчит.
Станислав Ежи Лец
Есть на самом юге Красноярского края такое озеро — Маранкуль. Лежит оно на вершине хребта, отделяющего Сибирь от Тувы; это холодное, хотя и очень красивое озеро. Бывает на нем довольно много туристов, привлеченных удивительной красотой этих мест, суровым величием гор. Но и они не задерживаются на ледяном перевале.
В эпоху "перестройки" на озере Маранкуль повадились проводить всевозможные "школы комсомольского актива" и "выездные школы" — все сборища, которые можно провести под открытым небом, в палаточном лагере. Но и эти оставались на сколько? На одну ночевку, ну, на две.
А места тут настолько глухие, что в одном путеводителе так прямо черным по белому и писали: мол, в такое-то время года в таких-то местах "обычно наблюдают йети". Напомню, что йети — это снежный человек. С одной стороны, это место не так далеко от Тоджинской котловины, где может быть решительно все, что угодно. С другой, как-то я не получил достоверных свидетельств. Один майор ФСК уверял, что видел снежного человека на Маранкуле своими глазами, и даже якобы сделал гипсовую отливку его огромного следа... По этому поводу у меня только один вопросик: майор как, сразу пер с собой мешок или два мешка гипса? Или увидел след, дня за три съездил в ближайший город и привез необходимое количество гипса? В общем, именно эта история из тех, за достоверность которых я бы ну никак не поручился.
Гораздо более достоверную историю рассказал мне юноша, которого понесла нелегкая в одну такую "выездную школу комсомольско-прихватизационного актива",— кажется, примерно так называлось это загадочное мероприятие. Парень этот вообще очень спортивный, любящий походы и все, что можно увидеть, все, что может происходить в походах. Судя по всему, и на Маранкуль он пошел в основном ради озера, а не ради школы.
А на озере получилось так, что самые горластые активисты проорались, сожрали и выпили почти все, что только можно, да и уехали автобусом. А лагерь — палатки, посуду, снаряжение — остались собирать три человека — менее горластых и потому, наверное, менее достойных уехать в первых рядах. Активисты свалили утром, а грузовик с будкой должен был приехать только назавтра. И остались на высокогорном озере еще на сутки трое: мой приятель, Сергей, еще один парень, Вадим, и девушка Маша. Еды и выпивки у них было достаточно, Маша готовила вкусно, а работа была не такой уж трудной: подумаешь, свернуть и приготовить к транспортировке несколько палаток и несколько десятков спальников! Делов...
Солнце стояло еще высоко, когда лагерь был уже совсем уложен. Ребята оставили только палатку для собственной ночевки и тент над кухней — решили, что снимут их в последний момент, уже когда появится грузовик. Небо ясное, синее, с пухлыми белыми облаками, чаша высокогорного озера, ветер, вдали — снеговые хребты... Ребята ели и пили, играли в карты и даже пробовали купаться. Самой стойкой оказалась, как ни удивительно. Маша: она дольше всех выдерживала в ледяной воде озера.
И тут ребята затеяли ее пугать. Частью от нечего делать, частью от зависти — как-то огорчало парней, что девушка дольше их держится и даже делает небольшие заплывы.
— А ты знаешь, что в этом озере водится страшный зверь? — начал великий выдумщик Сергей.
— Какой зверь?!
— Маранкулька. Это вроде плезиозавра— тело, как у тюленя, длинная шея, и хищный. Тут не один рыбак пропал...
— Мальчики, бросьте! Ну какой тут рыбак, если в озере рыбы нету?
— Нет, рыба есть, а раньше вообще было много. Но рыбаки, случалось, пропадали: находят лодку, а рыбака нет, и мешок для рыбы порван в клочья. Это маранкулька мешок порвала и всю рыбу сожрала.
— И в нашем лагере случалось,— замогильным голосом вставил Вадим,— в смысле там, где вот этот наш лагерь стоит. Место тут удобное, многие останавливались. Маранкулька и приплывает— на бряканье посуды, например; понимает ведь, что если бренчат посудой — значит, мыть ее будут, к берегу пойдут. И подстережет... Или вот рубка дров, тоже звук для маранкульки завлекательный. Слышит его — значит, человек скоро к берегу пойдет, за водой.
Потом много раз находили пустой лагерь — все на месте, но нет ни рыбака, ни улова, все маранкулька утащила...
— Да не может маранкулька тут водиться! В озере же рыбы почти нет!
— Это теперь почти нет. Рыбаки говорят, маранкулька рыбу и сожрала.
Маша слушала, сомневалась, ехидно ухмылялась, но постепенно притихла, нахохлилась и опасливо посматривала на озеро. Перед тем, как отправиться погулять в ближайшие кустики. Маша не забыла выяснить у парней, умеет ли маранкулька передвигаться по суше. Сергей и Вадим хором завопили, что нет, по суше она совершенно не передвигается, а стоило Маше уйти, корчились на полу палатки от беззвучного хохота. Парни такой реакции и хотели, и были они в полном восторге от своей выдумки: проняло!
Спали втроем в палатке, и притихшая, утратившая всю свою бойкость Маша улеглась в центре, под охраной ликующих в душе парней.
Сергей проснулся часов в восемь утра, вылез из палатки. Такой же сияющий высокогорный день, такая же синева в небе и на озере Маранкуль. Свежий ветер гнал синие-синие, прозрачно-холодные волночки сантиметров по тридцать высотой. Хорошо! Сергей сделал над собой усилие: на мгновение окунулся в ледяную воду озера. Теперь у него зуб на зуб не попадал, не спасали никакие рубашка и куртка, и только постоянное движение давало хоть чуть-чуть согреться. Сергей схватился за топор: самое время развести огонь, поставить чайник на огонь и хорошо согреться самому.
Потом он радовался... даже не то слово— радовался. Потом он не знал, кому поставить свечку за то, что он рубил дрова, держась лицом к Маранкулю, и успел заметить какую-то тень в волнах, совсем не похожую на тень от облаков.
Сергей сделал шаг к воде с чайником в руках... Но он уже наблюдал за этой тенью — за каким-то крупным темным пятном в воде, странным сгущением, которое еще и быстро двигалось. Сгущение меняло форму, и Сергей почему-то решил, что какое-то крупное создание, размером эдак с моржа, разворачивается в сторону берега... Но почему-то к берегу не идет, так и замерло метрах в пятнадцати. "Неужто встало головой ко мне?! Охотится?!" — обдало жаром Сергея.
Сергей стукнул крышкой чайника, и неведомый зверь дернулся вперед и снова замер, как бы сдержавшись перед броском. Сергей шагнул вперед, и существо опять подалось вперед, каким-то вкрадчивым движением.
Уже специально, сознательно Сергей застучал топором по сушняку, загремел крышкой чайника, и от каждого его звука существо подбиралось все ближе. Как завороженный, сделал шаг Сергей к кромке воды, и хорошо, что сразу бешено отпрянул: размытое тело, лишенное в воде четких контуров, сделало решающий бросок. С шумом раздалась вода, показалась буро-зеленая шея длиною не меньше двух метров, и на этой шее сидела голова размером с лошадиную. Но ничего похожего на кроткое лошадиное выражение не было на этой жестокой морде рептилии с огромными коническими зубами в три ряда, с горящими какой-то холодной, ненормальной злобой глазищами. Голова протянулась вперед неуловимо быстрым, незаметным для глаза движением, как на пружине, лязгнула челюстями там, где только что стоял Сергей.
И возле самого берега, метрах в пяти от Сергея, всплыло, закачалось на волнах нечто невероятное — "тюлень" буро-зелено-болотного цвета, а на этом "тюлене" сидит длиннющая шея с хищной головой. А глаза горят так, что это и описать невозможно! Отвращение к этой наземной твари, гнев, раздражение, неприязнь, эдакое гастрономическое предвкушение — все было в этом взгляде доисторической рептилии, приплывшей бог знает из каких времен.
На дикий вопль Сергея примчались Маша и Вадим, а кошмарное создание погрузилось в воду, и совсем непросто было убедить друзей, что вот это размытое, поминутно меняющее форму пятно и есть затаившаяся маранкулька.
— Не верите?! Тогда давайте так: порубите дрова, постучите крышкой чайника, а потом подойдите к воде...
Маша и не сомневалась, а Вадим в экспериментах отказался участвовать. Тем более, оружия у них не было, а страховать Вадима Сергей брался только с топором. Так они и препирались несколько часов, пока не пришел автомобиль: маранкулька это или не маранкулька? Вадим почти верил — очень уж убедительно вел себя Сергей, да и правда: ведь что-то там, в воде, вроде бы было...
Застучал, заревел вдалеке двигатель, и неясное темное пятно в лазурно-чистых водах Маранкуля бесследно растворилось — кто бы ни был этот зверь, а он ушел. Некоторая двойственность от этой истории осталась, и Сергей никогда даже не пытался доказать, что вблизи видел маранкульку.
Я ему склонен верить, как юноше бесспорно правдивому и совершенно не склонному к домыслам или вранью. Что-то необычное он, несомненно, видел в это утро... Знать бы нам наверняка— что именно?

Г л а в а 2
КОРЯГА НА СТАРОМ ОЗЕРЕ
Ох, не лебедь... Ох, до чего же не лебедь все, что только над водой торчит...
Буровский, осмысляющий Станислава Ежи Леца
Если ехать от Красноярска на юг, перед вами сразу встанут горы. Не Памир, конечно, и не Кавказ, но сразу же приходится лавировать, ехать причудливыми зигзагами. Потому что прямо из центра Красноярска на юг вы никак не проедете, горы вас не пустят. И вам придется сначала переехать на правый берег Енисея, сорок километров добираться до города Дивногорска, проехать его, и снова переехать на левый берег — уже перед самой Красноярской ГЭС, знаменитой плотиной, изображенной на десятирублевых купюрах.
Если воды через шлюзы сбрасывают немного, а погода хорошая, вас ожидает красивое зрелище — солнце будет играть в струях, падающих с шестидесятиметровой высоты, зажигать в них разноцветные огни. И при этом вы еще сможете постоять на мосту и обменяться впечатлениями, потому что хотя падающая вода заставит вас кричать, но услышать друг друга вы услышите. Вот если шлюзы открыты на полную катушку, удовольствия от поездки через мост вы не испытаете, потому что весь мост, все машины и вы сами будете покрыты мельчайшей водяной пылью, мост будет неприятно дрожать от первобытной мощи водопада, наводя на неприятные мысли, а сказать что-то своим спутникам вы не сможете. То есть сказать-то вы, конечно, сможете, но они вас все равно не услышат...
А потом дорога серпантином пойдет в горы, и начнутся увалы, и еще много раз ваша нога с педали газа будет переходить прямо на тормоз, пока вы окажетесь наверху, в мире горной темнохвойной тайги. Так вам и ехать 70 километров мимо елей, кедров и пихт, темных от хвои ручейков, рассекать холодный воздух — как будто вы отправились вовсе не на юг, а оказались километрах в 300 к северу от Красноярска.
Потом дорога пойдет вниз новыми серпантинами, и у вас неприятно засосет под ложечкой, и с какой бы скоростью вы ни ехали, вам захочется ехать помедленней. И вдруг вы окажетесь на юге! Уже спустившись с хребта, вы окажетесь в напоенной солнцем, провеянной теплым ветром степи, словно бы и не имеющей отношения к Сибири.
Если вы проедете все пространство Хакасии до подножия Саянских гор, до Абакана и Минусинска (а на это уйдет у вас несколько часов, почти весь день, и громадность Сибири вы познаете на собственном опыте), это ощущение юга у вас очень усилится.
Всего три градуса широты от Красноярска — а солнце стоит непривычно высоко, все залито пронзительным светом; ассоциации скорее с Украиной, с югом России, с какими-то казачьими краями. А деревья огромные, гораздо выше, чем под Красноярском. Тополя — как баобабы, под кроной которых скрывается весь деревенский дом, я видел такие разве что под Киевом да под Воронежем.
На холмах бродят огромные тени облаков, и вид у этого вполне мирный... Пока не надвинется хмарь. Вот она надвинулась почти мгновенно, и непонятно даже — это от движения машины или сама собой идет мглистая стена непогоды. С ревом обрушивается сплошная стена дождя, водитель тормозит— и все равно дворники не справляются. Об машину, об стекло, об трассу колотятся капли, как будто взрываются от ударов, во все стороны с силой летят фонтанчики. Не сразу успеете вы закрыть окно, и удивитесь— дождевая вода здесь теплая, как не во всякой реке. Тоже яркая примета юга! Минут пять — и дождь уже прошел, стало парить. Потоки воздуха колыхаются, поднимаясь вверх вместе с водяным паром. Местность становится словно бы непрозрачной... Но скоро вы будете ехать там, где никакого дождя вообще не было.
А еще заметна близость гор. И реки мелкие, с каменистым дном. Только углубляется река, а внизу идет уже твердое каменное основание, и реки петляют по нему — порожистые, мелкие, извилистые, неспокойные.
В деревнях тоже три пролета в ограде — из дерева, а один — из плитняка. То ползабора из плитняка, то даже целая стена дома. Значит, камня много, и он дешев.
В маленьком городке Минусинске, где даже от самого центра видны деревянные частные дома, где от Красноярска (тоже не светоча цивилизации) расстояние такое же, как от Москвы до Петербурга, вы уже можете почувствовать себя в страшной глуши — если вы не привыкли.
Но ваш путь лежит еще дальше, опять надо ехать от Минусинска на север. Вот село Каратузское и деревни района — это и правда самая что ни на есть глубинка. Даже машины движутся тут медленнее, а уж люди ходят, словно под слоем воды. Никто никуда не спешит. В Минусинске много хорошо одетых, веселых ребят и девушек. У парней в карманах — радиотелефоны, они пружинисто бегут куда-то. Кипит деловая жизнь — мало знакомая приезжему, но очень похожая на ту, что протекает в Красноярске и во всех малых городах края.
Интересная деталь — даже в самом Каратузском нет магазинов, работающих в вечернее и ночное время. В Ермаковском таких магазинов несколько, тем более их много в Минусинске. И рынок в Каратузском невозможно сравнить с рыночками в других райцентрах — все тут гораздо меньше, беднее, примитивнее. Значит, картофельная линия в экономике здесь куда сильнее, чем валютная.
Здесь люди одеты без претензий, без желания понравиться. На фоне женщин в цветастых ситцевых, но наглухо закрытых платьях странно смотрятся девицы с голым животом. Впрочем, таких девиц немного, и макияж на круглых деревенских физиономиях смотрится дико. Чем более милое и приятное личико — тем более дико, кстати говоря. А мальчиков с радиотелефонами нет совсем.
Даже в Каратузском с его 9 тысячами жителей жизнь течет плавно, лениво. Проехала машина мимо пасущейся коровы. Зевая, прошел милиционер. Промчался мальчишка на велосипеде, за ним бегут еще трое. Все — тихо, провинциально.
Какая глушь! — воскликнете вы. И будете опять очень не правы. Это еще совсем не глушь. Тут есть автобусное сообщение, есть школы, больницы и фельдшерские пункты.
Вот там, где этого нет,— там глушь. Там, где нет ни промышленности, ни крупного, рентабельного сельского хозяйства — там совсем худо. В Каратузском районе особенно много деревень, брошенных на произвол судьбы,— ведь экономика района развалена. Особенно плохо там, где все создавалось вокруг леспромхоза. Теперь добывать лес "невыгодно". Нет средств на любые объекты социальной сферы, нет средств на транспорт.
Ближайший врач оказывается в тридцати, сорока, даже в ста километрах от деревни. Что делать, если внезапно заболел зуб? Вероятно, рвать самим. А что, если приступ печеночной колики? Или микроинфаркт? В июньскую жару, когда дождей почти не выпадает, у кого-то из деревенских стариков обязательно что-то да случится. Вопрос, прямо скажем, невеселый, потому что делать в этом случае нечего. Надеяться на железное здоровье, отлеживаться... А если дело серьезное — помирать. Связи ведь все равно нет.
В древние советские времена от любого леспромхоза и лесхоза до Каратузского три раза в неделю ходил если не автобус, то уж наверняка "будка", то есть, попросту говоря, леспромхозовский ГАЗ-66 с фанерной будкой в кузове и с сиденьями для пассажиров.
Но уже пять лет, как никакая "будка" никуда не ходит.
В те же древние времена каждый день во все даже самые маленькие деревушки ходила машина со свежевыпеченным хлебом, а очень часто и с другими товарами. Но те же самые пять лет назад магазины в деревнях "прихватизировали", а владелец за товарами ездит нечасто и о поездках никого не извещает.
Не говоря о том, что "будка" тоже не всем по карману.
Средневековая отрезанность от всего мира. Отсутствие электроэнергии (нет денег и на это). Полная предоставленность самим себе.
Судьба жителей таких "депрессивных" деревень невесела. Кто мог — давно сбежал и хорошо, если в город. Судьба остальных — отвыкать от благ современной цивилизации, от принадлежности к огромному народу и государству, да заодно и от труда. Может быть, самое страшное — даже не старики, умирающие от болезней, которые и болезнями-то не считаются уже лет сто, со времен земских врачей. Как хотите, сограждане, а я не в силах представить себе ничего страшнее, чем взрослый, здоровый мужик, которому нечего делать, негде приложить себя. В конце концов, даже подворье не забирает всех сил, да и не позволяет обеспечить семью. Люди выходят на трассу пешком или на редких попутках добираются до поселков покрупнее, до райцентра, выносят то ведро огурцов, то несколько пучков лука, то ведра жимолости или голубики. Прокормиться этим невозможно, но можно купить хлеба (ведь и это проблема). А проданное ведро голубики или клюквы позволит пить целую неделю.
Нет, правда, что должен делать обездоленный человек? Тот, кто в расцвете мужских сил не может прокормить семью собственным трудом? Как правило, он начинает пить.
— Мужики из таких деревень — никуда не годные работники,— говорят предприниматели,— они отвыкли работать. Им интереснее мелкие случайные заработки, а не постоянный напряженный труд.
Мне трудно судить, насколько это справедливо, но похоже, что нет дыма без огня. В обездоленных селах люди теряют свое будущее.
В этих местах, если забраться поглубже в тайгу, есть несколько озер, извилистых и глубоких. Это старицы реки, но река ушла от них так далеко, что уже никакой связи нет. Прямо в глухой тайге выходишь на вязкое место, под ногою все сильнее чавкает, и открывается озеро... Хоть даже оно уже открылось— подойдете вы к воде не везде, потому что местами совсем топко, и если не поберечься, можно и провалиться в трясину. К озеру ведут всего несколько тропок, и кончается каждая тропка одинаково: натоптанной площадкой на торфяной черной земле, вросшей в эту землю избушкой с крохотным окошком, зудом от бесчисленных эскадрилий комаров. Здесь же, у избушки, должна, по идее, лежать длинная узкая лодка, сделанная из цельного ствола осины. Но это только по идее, потому что местные жители на рыбалку не ходят.
Говорят, что в озерах ловили давно исчезнувшие тут коренные жители. Местные называют их почему-то "научным" словом "палеоазиаты". А из русских, по слухам, ловили люди только одной семьи: Васильевых. Потому что на этих озерах нехорошо, и православному, прямо скажем, делать на этих озерах нечего. А могучий старик Игнат Васильев, между нами говоря, знал...
В деревнях не говорили никогда: "он колдует" или "она ведунья". Так говорили о людях совсем нехороших, опасных для других. О людях вполне приличных, от которых нет вреда соседям, высказывались более емко и более просто: "он знает". Вот и кузнец Игнат Васильев знал. Это Игнат и его бесчисленные сыновья и зятья поставили тут, на этих трех озерах, избушки, привезли на подводах лодки. Выгодное это было дело — на озерах ловилась такая щука, как нигде больше. Впрочем, почему "ловилась"?! Она и сейчас ловится, да еще какая! Мои друзья из одного академического института познали это на собственном опыте...
Но был в использовании удивительных озер большой, неожиданный перерыв... Потому что после смерти основателя рода Игната Васильева как-то все меньше ходили на озера его сыновья и зятья, а внуки, так получилось, и совсем перестали ходить. Почему? Рыба в озерах иссякла? Ничего подобного! Как ловились щуки в рост человека, так и ловились. Между прочим, ничего, кроме щуки, не водилось в этих озерах. Местные их так и называли — чертовыми, потому что была в этом какая-то странность, и неприятная странность — что же это они едят, щуки?! То есть и местные подозревали, и потом научные работники им объяснили вполне определенно, что ели щуки собственный молодняк: каждый размер ел тех, кто их пока еще мельче, а самые крохотные щучки, только что вылупившиеся из икринки, ели водяных жучков и паучков. Это своеобразие озер делало их для местных еще неприятнее, и щуки, за их каннибальский нрав, нравились им еще меньше.
Но ловить щук, конечно же, перестали вовсе не из-за того, чтобы не есть гадких, неправильно питающихся рыб. И не из-за того, что стало до озер труднее добираться, наоборот: раньше надо было полдня ехать на лошади, телегой, чтобы вывезти "урожай" щук. Теперь можно оставить машину где-то в километре от избушки. Вроде бы и жилье надо было бы ставить тут на твердом месте, подальше от воды, где больше дров и несравненно суше. Но, видимо, у тех, кто осваивал озерные богатства, была какая-то совсем другая логика, и избушки поставили в сырости.
Факт остается фактом — щук на Чертовых озерах местные не ловят, а ловят только приезжие из Минусинска или из Красноярска, если им ехать на такое расстояние не жалко времени, сил и бензина. Но и приезжие появляются почему-то чаще всего на один день, приезжают утром, а вечером, по первой темноте, уже отправляются обратно. Естественно, самая крупная рыба ускользает во время такого гусарского налета, и привозят горе-рыбаки всякую мелочь сантиметров в сорок-пятьдесят длиной.
Вот и решили трое друзей, заядлых рыбаков, потревожить Чертовы озера. Места эти они знали, и неплохо, с местными общались постоянно, пока работали в экспедициях. Бывали и на Чертовых озерах, изучая их водную фауну. Даже написали двое из них в соавторстве статью, смысл которой был очень прост — пес его знает, каким это образом ухитряются щуки находить пропитание в озере.
Ну вот, и решили они приехать уже по-другому, не с научными целями, а с производственными: наловить побольше щук себе в запас и на продажу. Сказано — сделано! Взяли друзья, два Сергея и Миша, все необходимое — свечи, запас макарон, ружья, рыболовные снасти, сели в "жигуль" и поехали. Ехали весь день. И этот красивый, необычный путь я уже описал. Начинало смеркаться, когда приехали друзья в деревню, название которой я не стану называть, как и фамилии героев. Приехали к избе знакомой бабы Кати, попросились у нее переночевать. А за ночлег и если баба Катя позволит использовать избу, как постоянное пристанище, обещали ей большую щуку.
Жила баба Катя одна, пустила рыбаков охотно, тем более, что рыбаки достали бутылку с "огненной водой" и стали ей активно наливать, угощая пирогами, привезенными из Красноярска. Пригорюнившись, повествовала баба Катя, как стало жить население района (раньше все-таки не бедствовавшее) в эпоху "радикальных реформ". То вот одну знакомую семью доставили в районный центр в больницу с диагнозом "общее истощение". То у других— заворот кишок, непроходимость, сильные боли. Их давай опять же в больницу, на операционный стол. И выясняется — кишечник забит комбикормом. Они и питались комбикормом последние месяцы, и все сходило, потому что распаривали комбикорм они хорошо. А тут вот распарили хуже обычного, и разбух он уже у них прямо в животах...
В общем, много "веселых" историй рассказала друзьям баба Катя, и такие же "веселые" мысли были у друзей, когда они заваливались спать. Наверное, не раз они удивлялись — а что ж не пытались эти гибнущие люди поймать что-то в Чертовом озере?
Но вот что характерно: от любого обсуждения озер баба Катя сразу уклонялась и подтверждала только одно — даже самый изголодавшийся местный житель предпочитал питаться куриным комбикормом, нежели поймать нескольких здоровенных щук на Чертовом озере. Вроде бы для умного человека тут уже коренилась некоторая информация к размышлению... Но даже если друзья и осмысливали эту информацию, они никак не изменили своих планов. Назавтра день был теплый, ветреный, как раз подходящий для того, чтобы доехать до озер и расположиться на месте. Нарубили, привезли сухих дров к избушке, затянули полиэтиленом разбитое окно, прибрали в ней, надули насосом и спустили на воду большую резиновую лодку.
Первый раз проплыли по извилистому озеру шириной от силы метров пятьдесят, а длиной в несколько километров. Из черной воды местами всплывали пузыри, вверху, над прибрежными ивами, шумел ветер. А вообще-то полная тишина царила в этом узком, темном логу с темной водой вместо почвы. Только жужжали комариные полчища да глухо булькала вода под веслами. Самая погода для ловли щук! Сергей и Миша уплыли подальше, Сергей-второй остался у избушки, ловить с берега. Тут тоже много ив упало кронами в воду, и получился как раз такой водный ландшафт, который любят крупные щуки,— чтобы было неглубоко и в то же время чтобы в любой момент можно было спрятаться в кронах мертвых деревьев.
Сергей-второй несколько раз забросил блесну к тому месту, где кончались ветки крон. Был у него в ведре и живец, но сейчас он изучал ситуацию: на что клюет? С третьего заброса леску резко рвануло... Есть! Сергей-второй ловил на снасть с толстым, почти негнущимся удилищем, с толстой же леской. На такую снасть реже клевало, но зато если уж щука хватала блесну или живца, сорваться ей почти никогда не удавалось. Повозившись несколько минут, Сергей-второй вынул щуку — небольшую для этого озера, сантиметров семьдесят. Рыбина прикрывала янтарные глаза, открывала и закрывала жуткую пасть с несколькими рядами зубов. Сергей-второй оттащил ее подальше, прежде чем подхватить под жабры, вынуть блесну, а саму щуку насадить на ветку ивы (опять же подальше от воды).
Вот и почин! Сергей прикинул и на всякий случай выстругал себе кол длиной метра два — эдакое самодельное копье: кто знает, какую рыбину он на этот раз сумеет извлечь из-под деревьев... Но бог миловал от щуки длиной метра в два, попадались такие, что можно справиться и без копья,— в метр или в метр с небольшим.
Вечерело. Здесь, в окружении леса, темнело быстрее и гуще, да Сергей еще все время отходил от избушки вдоль берега, перемещался, раз за разом полосуя спокойную темную воду. Решил забросить еще раз, последний, и пойти разжигать печку в избушке — еще раз протопить перед сном, да заодно сварить и каши.
Не сразу Сергей-второй понял, что прямо перед ним, в нескольких метрах, появился какой-то новый предмет. Ух ты! Здоровенная коряга, а скорее даже обрезанный сверху пень. Сергей-второй скосил на корягу глаза, удивляясь только, как бесшумно вдруг она всплыла, но тут снова клюнуло! И не до коряги было Сергею-второму, пока он вытаскивал очередную щуку — на этот раз небольшую, сантиметров от силы восемьдесят. Вытащил, стукнул ее, вскинул на плечо, чтобы нести к избушке. Что такое?! Коряга тоже двинулась вдоль берега.
Тут только Сергей-второй уставился на эту корягу, и хотите верьте, хотите нет, увидел два глаза, в упор глядящих на него. У коряги были глаза, и она внимательно, в упор смотрела на Сергея-второго. И медленно, не быстрее его самого, плыла вдоль берега, параллельно движению Сергея.
Тут надо сделать оговорку, что Сергей-второй совершенно не трус, и уж никак не чрезмерно впечатлительный человек. Именно он учил меня, как вести себя в лесу, если доведется встретиться со слишком агрессивным зверем, и эти поучения звучали у него так:
— Ты сразу должен себе положить — он всего-навсего зверь, а ты — человек! А раз так, ты его не можешь не одолеть. Зверь как увидел тебя — тут же должен почувствовать, что ты ему не спускаешь, его не боишься и в случае чего его возьмешь...
Так что если Сергей-второй испугался — я верю, на то были причины. Коряга вроде ничего не делала, не проявляла агрессии, только тихо дрейфовала вдоль берега да в упор смотрела на Серегу. А Сергей-второй начал сразу же уходить от воды, хотя самый удобный путь был именно здесь, вдоль самого озера; даже что-то вроде бывшей тропиночки, почти совершенно заросшей, тут наблюдалось. Так он и продирался сквозь частый-частый нехоженый ивняк, ломился напролом с удочками в одной руке и со щукой на левом плече.
И как нетрудно догадаться, больше не пошел к воде в этот вечер, стал варить еду, разделал и повесил вялиться щук. Вскоре послышался шум на воде, плеск весел, устало-веселые голоса. Сергей хорошо знал, каково возвращаться с озера по темноте, тем более с такого вот озера, со старицы. Ивы отбрасывают тени до самого противоположного берега, и тьма словно поднимается от воды; человек как будто тонет в этой промозглой, сырой темноте, не в силах ничего сделать с потопом, нашествием захлестывающей мир тьмы. Голоса, впрочем, звучали бодро, и насколько мог судить Сергей-второй по звуку весел, лодка глубоко осела под тяжестью — явно не только под тяжестью людей.
Метров за триста от избушки, уже видя мерцание огня, друзья прокричали что-то типа "Э-ге-гей!" и продолжали двигаться по узкой кишке бывшей старицы. Сергей ответил таким же призывным воплем, проорал даже, что каша готова. А чуть позже голоса друзей изменились: Миша с Сергеем обсуждали, что бы это могло их держать? А потом лодку начало еще и дергать, постепенно оттягивая к противоположному берегу. Сергей обвинил в этом Мишу, Миша— Сергея, и они еще немного повыясняли отношения.
— Да стой ты тихо!
— Сам стой, тут течение, а он!
— Сам ты делаешь это "течение"!
Примерно такие звуки доносились до Сергея-второго, пока он бежал к берегу, звал друзей.
— Да что ты можешь! Тут зацепило нас что-то и тащит...— отвечали друзья без особенной любезности, потому что устали и хотели каши, а тут всякие непонятки и возвращение откладывается. К тому же зов Сергея-второго особенно остро напомнил им, что они-то болтаются на воде, среди снастей и мертвых щук, а товарищ стоит на твердой земле, возле огня, и хоть сейчас может начать есть кашу. Ну и пусть себе стоит, они отцепятся и доплывут...
Тут опять всплыла из воды эта коряга — не коряга, пень — не пень: метрах в шести от Сергея-второго, на границе освещенного костром пространства, блеснули те же самые глаза — темные, без ободка и зрачка, не выражающие ничего. Но теперь Сергей-второй был уже опытный, и теперь товарищи были в опасности, так что Сергей-второй с угрозой произнес классическое:
— Я т-тебе...
Вскипела вода, из нее поднялся тонкий, блестящий от воды черный прут в несколько метров длиной. Поднимался всей своей длиной — по-видимому, лежал сразу под поверхностью воды, на несколько метров. А тут поднялся и со свистом устремился к Сергею (при этом ни выражение глаз, ни положение пня-коряги ни в какой степени не изменились).
На всякий случай Сергей-второй отбежал от воды; прут свистнул, упал опять на воду, скрылся. А друзья, оказывается, уже вопят, чтоб он наливал каши в миски, что сейчас они будут тут, что они отцепились.
Коряга-пень задвигалась. Мягко, не поднимая волны, тронулось непонятное создание куда-то во тьму.
— Серега! Серега-второй! Ты что там, с берега свалился?!
А! Это они слышали плеск, который издал прут-щупальце, когда опять уходил в воду... Сергей затруднился ответить: не так просто проорать подплывающим друзьям в темноту, что знаете, я тут побеседовал с одной корягой, а потом она, коряга с глазами, стала хлестать воду своим то ли прутом, то ли корнем...
Но если ответа и ждали, то недолго.
— Опять! Что за напасть!
Опять что-то подцепило и держало лодку на месте. Сергей и Миша метались по скользким щучьим тушам, ползали по еле выступающим над черной водой надувным, тоже скользким бортам, гребли то в одну, то в другую сторону— авось прицепившееся "нечто" сорвется. Непростое занятие, потому что попробуй вообще хоть как-то маневрировать в переполненной щуками лодке. Сергей-второй не видел друзей из-за излома озера. Вывернись они из-за поворота, лодка сразу оказалась бы освещенной бликами костра.
Снова вопли:
— Держи!
- Не могу, тянет!
- Да сползает же, держи!
Громкий всплеск.
- Ты что, не видел, сползает?!
- Сам попробуй! Тянуло ее!
— Какое "тянуло"! Прижал бы!
— Я же сказал тебе, как дернуло ее!
Отношения выяснялись еще несколько минут, но стоило одной (Миша уверял, самой большой) щуке соскользнуть с лодки в озеро, и ничто больше не держало лодку. И как бы ни ругались друзья из-за последней щуки, утянутой за борт какой-то неведомой силой, Сергей-второй сразу понял: улов огромен. Штук двадцать рыбин — от таких, каких он поймал с берега, до полутораметровых, акулоподобных, почти с человека. Добрых два центнера рыбы. Уже один улов с лихвой окупал поездку сюда — если даже ничего не продавать, если просто вернуться с рыбой к семьям.
Смертельно уставшие Миша с Сергеем ели кашу и пили чай, заваливались спать, а Сергей-второй все никак не мог решить, что лучше — лечь спать или посидеть у костра... В конце концов, не знает он, умеет эта штука ходить по суше или не умеет!
И даже решив ложиться спать, Сергей положил под нары топор и спал урывками, как спят животные, чувствуя рядом опасность. Правильно сделал! Потому что не успел прогореть костер, как вскоре послышался странный перестук: словно бежал маленький деревянный человечек, стучал деревом по дереву. Топ-топ-топ! И через краткий промежуток: топ-топ-топ! Что бы это все значило?! Вряд ли по избушке вдоль и поперек разбегались деревянные карлики...
Стук повторялся, навязчиво-дробный, с гнилой доски, положенной перед входом, перешел на пол самой избушки. А ну-ка... Сергей чиркнул спичкой. В коротком ненадежном свете вроде мелькнуло что-то длинное, блестящее, уже виденное сегодня. Ага! Сергей зажег свечку, поставил на пол. Все верно — длинная черная лоза, мокрая от воды, протягивалась снаружи. Конец лозы постукивал по полу, продвигался то вправо, то влево: тут-тук-тук! Похоже, что лоза что-то искала. Или кого-то? Конец лозы явственно продвинулся к свечке — хотя вряд ли он видел свет; Сергею подумалось, что скорее уж он реагировал на тепло.
Ладно. Топор сам лег в руку... Бабах! Друзья подскочили на нарах, конец лозы отскочил от остальной ее части.
— Что тут случилось?!
— А вот...— глупо улыбался Сергей, показывая на отрубленный кусок лозы. Теперь этот кусок лежал совершенно неподвижно и уже ничего не напоминал — ни удилища, ни щупальца. Так, кусок тальника, и только.
— Ты это сюда притащил и теперь рубишь?!
— Оно само приползло...
Волей-неволей пришлось рассказывать все. Сюрреалистическое было, наверное, зрелище: сырая неуютная изба, около часу ночи, сохнут обувь и носки, свалено снаряжение и одежда, и среди этого безобразия смертельно уставшие мужики в тельняшках выясняют, что именно привиделось товарищу. Долгих споров и бесед не получилось: не до того, да и не нужно.
— В общем, так,—подытожил Михаил (в таких случаях он был у них за главного). Раз пришли — дела так просто не бросим, делать будем, как и решили... А осторожность удвоить. Что не спал,— обратился Миша к Сергею-второму,— молодец, зря сразу нам все не сказал. Ты уж тогда и дальше не спи, до утреннего клева.
Но только зря сидел Сергей, привалившись к избушке спиной, напрасно он стискивал ружье и топор, вглядываясь и вслушиваясь в темноту. Никто не показался в пределах освещенного круга... А может, дело и было как раз в том, что горел костер, своим огнем оберегал людей от вторжения чуждых сил? Во всяком случае, ничего не произошло до того, как стали перемигиваться звезды, не настала пора собираться на утренний клев.
Решили, что на этот раз у избушки останется Миша — самый положительный из друзей, а рыбаки далеко не поплывут, самое большее с километр. Два Сергея ловили часа два, до повторения вчерашнего: лодка кренится под тяжестью рыб, класть уже некуда, да и клев кончился, светает.
И тут бабахнул выстрел из карабина. Не сговариваясь, Сергеи навалились на весла, погнали лодку к Михаилу. Товарищ был цел и невредим, только озадачен чем-то, даже обескуражен. Так он и расхаживал вдоль берега с карабином, пожимая плечами и бормоча что-то сквозь зубы.
По его словам получалось так, что все правду Сергей-второй говорил: не успел он третью щуку вытащить, всплыла перед ним то ли коряга, то ли пень, уставилась на Мишу своими глазищами. Света мало, но все-таки видно, что всадил он пулю в эту штуку, а она так тихо погрузилась, будто пули из карабина вовсе и не получила...
— Может, все-таки промазал?
— С пяти метров?!
В ясном свете утра многое видится не так, как в туманном свете ночи или вечера. Самые правильные решения принимаются по утрам.
— Ну, уезжаем, мужики? Жизни нам эта штука не даст...
— А что плохого она делает? Ну всплывает, ну смотрит... Жарко нам от этого? Или холодно? Никакого вреда.
— Пока вреда нет, а в любой момент может и быть... Оно зачем к нам ночью лезло?
— И в тот раз только схватило и подержало, а что, если начнет переворачивать?!
— А вот сейчас не держало...
Долго судили и рядили мужики, и порешили они обмануть "черта". На вечерний лов не ходить — возвращаться ночью не стоит, ходить только на утренний, и притом на разные озера. Так, чтобы отловиться — уже светает, а в случае чего — впереди целый день. И жить не на озере, а в деревне. "Горючки нажжем...",— стонал Сергей. Но все понимали — лучше все-таки "нажечь горючки", накрутить лишних двести километров по пересеченной местности, чем торчать ночью возле самого озера.
И что характерно: получилось!
Две недели друзья вторгались во владения коряги. Две недели вставали они в три часа, чтобы в четыре уже забросить удочки, и все таскали здоровенных щук, а к шести уже клев прекращался. Раза два что-то цепляло днище лодки, но достаточно было сказать что-то типа "мы т-тебе..." и все проблемы сразу решались. К семи друзья уже были в деревне, и оставалось только потрошить, развешивать для провяливания щук, спать да готовить еду. Достались щуки и бабе Кате, и старым знакомым,— как ни старались они как можно дольше остаться в больнице, а их, конечно же, выписали, и им опять угрожало "общее истощение".
— А сколько рыб вы привезли?
— Не считали, но больше двухсот. Я так понимаю, что мы вычерпали все три озера; самых крупных щук там если и оставили, то всего нескольких. И себе привезли, и родственников и знакомых угостили, все расходы окупили несколько раз.
— Сережа, а что это может быть, твоя коряга с глазами?
Сергей пожимает плечами. Здесь, в здании академического института, трудно говорить на такие темы, даже поедая вяленую щуку под разговор. Да и правда, кто знает? Водяного изображают совершенно иначе, в другом облике. Что на местных коряга производила колоссальное впечатление, это понятно. Но что это? Я никогда не слыхал ни о чем подобном. Сергей при всем его опыте — тоже.
Единственное, что я могу посоветовать заинтересовавшимся,— это поехать и разведать самим. Место, где лежат три озерца, старицы реки, я охотно покажу кому угодно.


Глава 3
МИФЫ ЕНИСЕЙСКОЙ НАВИГАЦИИ
...Лоцман в те дни был на свете единственным никем не стесненным, абсолютно независимым представителем человеческого рода. Да, в самом деле, у каждого мужчины, у каждой женщины, у каждого ребенка есть хозяин, и все томятся в рабстве. Но в те дни, о которых я пишу, лоцман на Миссисипи рабства не знал.
М. Твен
До появления гражданской авиации во многие районы Севера можно было попасть только одним способом: по реке. Допустим, из множества сел и деревень на юге края еще можно было приехать по зимней дороге: это в тех местах, естественно, где были лошади, и, соответственно, было кого запрягать в сани, когда установится зимник. Но даже из богатых русских деревень на лошадях вывезти можно не так уж много. То есть вывозили и кожи, и шкуры, и мороженое мясо, и замороженное молоко. Это замороженное кругами молоко почему-то особенно поражает воображение многих жителей Европы. А почему, собственно? Наморозить в кастрюле молоко совсем нетрудно. Потом молоко выколачивают из посуды, и получается ровный, удобный для счета круг. Такие круги легко накапливать хоть всю зиму, было бы желание, и я еще своими глазами застал эту торговлю молочными морожеными кругами. В 1950-х— начале 1960-х мороженые молочные круги на базаре продавались так же обычно, как говядина или барсучий жир. Впрочем, барсучий жир для жителя Европейской России, особенно обеих столиц,— тоже из области экзотики.
Ну вот, что можно увезти на санях, даже если ездить несколько раз за зиму? Продукцию охоты — шкуры, жир, мясо. Мясо и то не все, потому что туша лося потянет килограммов на триста, а сани поднимут от силы килограммов четыреста — если кони хорошие и если считать с ямщиком, тепло и, значит, тяжело одетым. Ну, продукцию животноводства — шкуры, кожи, шерсть, то есть то, что весит поменьше, а стоит все-таки побольше. Мясо можно везти в город только тогда, когда город не очень уж далеко, километров за двести-триста. Молоко повезут с еще меньшего расстояния — километров сто или двести.
А самая главная продукция крестьянина, хлеб? Эту главнейшую продукцию везти важнее всего — возможность торговать зерном делает хозяйство товарным, экономически состоятельным. Но везти хлеб труднее всего: хлеб тяжел и сравнительно дешев — если брать по весу, то дешевле мехов, даже дешевле кож. И до появления пароходов сибирское крестьянство вывозило хлеб по воде, но много ли увезешь на веслах (если плыть по течению) или если тащить лодку бечевой, по-бурлацки (против течения)? Крестьянство обрекалось на полунатуральное хозяйство — на то, чтобы самим и потреблять то, что произвели.
Впрочем, это мы пока говорим о местах обжитых, населенных. О местах, где давно проложены дороги, где пашни вытеснили тайгу, а сельские жители мало отличаются от жителей московской или воронежской губерний.
А ведь к северу от Ангары лежат и впрямь малодоступные для человека области, с совсем другими правилами жизни.
Три огромные реки впадают в Енисей — Ангара, Подкаменная Тунгуска и Нижняя Тунгуска. Ангару тоже называют иногда Верхней Тунгуской, но Ангара река совсем другая. На Ангаре, при всей суровости климата, коротком лете, зиме с морозами порядка 50 градусов растут сосновые леса, как и под Красноярском. На Ангаре можно с трудом, но все-таки вырастить хлеб. Плохой, но урожай той же самой ржи или пшеницы, что и в пятистах, и в тысяче километров южнее. На Ангаре вполне могут жить русские, и могут жить так же — ну, почти так же, как в более благодатных местах.
А вот на Подкаменной Тунгуске условия уже совсем другие. Тут нет сосновых лесов, тут растет опадающая на зиму лиственница. Тут вечная мерзлота — на десятки, на сотни метров вглубь от поверхности вся толща земли прослоена кристалликами льда. Попробуйте копать эту землю — и под лучами солнца земля оплывет, яма потеряет форму и превратится в грязную лужу. Летом вечная мерзлота оттаивает — сантиметров на 30—50, не больше. Неприхотливая лиственница разбрасывает цепкие корни везде по этому поверхностному слою. Стоят деревья далеко друг от друга — каждому из них нужно пространство. Даже на юге Сибири лес порой удручает европейца— очень уж низкий! На Украине, на юге России сосновый лес достигает высоты в 20—25 метров. У нас — только метров 15: ведь сосна тоже любит и теплое, долгое лето, и хорошо прогретую почву...
А лиственничный лес Севера — это место, попав в которое, европеец и не поймет, что он в лесу. Редко стоят деревья высотой в 8, в 10 метров. Между ними — кочки, кочки, кочки и все покрыты сплошной щеткой оленьего мха — ягеля. Дорог здесь нет. Вообще нет. С Ангары на Подкаменную Тунгуску еще ведут так называемые вьючные тропы. То есть тропы, где можно вести за узду навьюченную лошадь. А на самом Севере и таких вьючных троп нет, потому что нет лошадей. Нет для них корма, и все, что съест лошадь, предстоит сначала завезти в сии приятные места.
Расстояния чудовищные. Между маленькими, жмущимися к реке поселочками из 2—3, самое большее из 5 изб — километров по 200, по 300, по 500. Даже сегодня в Эвенкийском национальном округе плотность населения — 1 человек на 76 квадратных километров, и можно идти много дней по пружинящему ягелю, не встретив ни одного человека. Лоси и дикие олени будут удивляться странным двуногим и вовсе не спешить убегать, а любопытный медведь может на несколько дней увязаться за караваном — не для охоты, не чтобы сделать зло, а из чистейшего любопытства. Умное животное просто интересуется — что за странное существо появилось в лесу?
На Севере есть только два способа передвигаться: на лодке и на оленях. На лодке вы пройдете далеко не везде, потому что все реки на Севере очень порожистые, и далеко не через все пороги вы сумеете проплыть. В июне, во время половодья, пороги закрыты водой, но не всякий человек направит лодку в эту бешено несущуюся, оскаленную пеной реку. Ведь всю зиму выпадал снег, ложился на тайгу покровом толщиной в метр, в полтора. Теперь за две-три недели вся эта вода растаивает, стекает в реки и со скоростью курьерского поезда уносится в океан. К концу июня реки опять станут узкими, мелкими. К воде надо будет идти через галечник, а галечники станут шире самой полоски воды. Участки реки опять разделят пороги, и никуда вы толком не пройдете...
Итак, остается олень, и я не уверен, что смогу остаться в рамках приличий, рассказывая про это чертово животное. Вообще-то, существо это милое и несмотря на здоровенные рога абсолютно безопасное. Кроткий вид и огромные миндалевидные глаза вызывают восторженные вопли дам и улыбки мужчин... Особенно когда им никуда не надо ехать, а общаться с оленем для них — чистой воды развлечение.
Один французский путешественник проехал на верблюде от побережья Средиземного моря до гор Ахаггара и Тимбукту. Дней по пятьдесят он буквально не слезал с этого могучего животного.
— Как вы, наверное, любите верблюдов! — щебетали парижские дамы.
— Я даже на картинке не могу видеть верблюда без того, чтобы не выколоть ему глаза...— мечтательно улыбался путешественник, изумляя дам своей жестокостью. И я очень хорошо понимаю его, вспоминая кроткого оленя.
Вы никогда не ездили на олене, читатель? Ваше счастье!
Потому что садиться на оленя надо вовсе не туда же, куда на лошадь. Если вы сядете оленю на спину, вы попросту сломаете ему позвоночник, и садиться надо на лопатки. Олень начинает мелко-мелко семенить — ему ведь тяжело, оленю. Если лошадь весит в несколько раз больше человека и несет его играючи, то олень-то весит килограммов 70—80, от силы 100. Верхового оленя называют эвенкийским словом "учаг" и отбирают в учаги далеко не всякого оленя, а только самых крупных и сильных. Но и учаг мелко семенит под человеком, и у самого черствого ездока просыпается совесть — как же ему тяжело, бедному...
А кожа на боках у оленя почему-то все время двигается, гуляет сама по себе. Она слабо прикреплена к мясу, и в любом случае вы все время едете то в одну, то в другую сторону и не перестаете балансировать. Эта кожа вполне может сместиться сантиметров на двадцать вниз, на один бок, к тому же совершенно неожиданно. В этом случае вы или быстро соскочите с оленя, или просто упадете в сочащийся влагой ягель, подняв фонтанчики воды. А олень с кротким выражением встанет, и это еще хороший вариант. Потому что иногда оленю может прийти в голову, что он теперь уже свободен, и вчистить по лесу, где вы его никогда не поймаете без помощи эвенков.
К сказанному надо добавить еще две вещи, чтобы читатель обладал всей полнотой информации и мог решать — путешествовать ли ему по летней Эвенкии. Во-первых то, что летом в северной тайге невероятно парко и душно. Ягель на 95% состоит из воды. В вечно мерзлую почву вода тоже почти не уходит и застаивается на поверхности. Лиственницам это, наверное, доставляет только удовольствие, но людям очень тяжело в такой почти банной атмосфере.
Второе — это комары и гнус. Боюсь, что европеец просто не в силах понять, что имеется в виду под этими невинными словами. Если вы можете отмахиваться от комаров одной рукой — считайте, что комаров нет вообще. Если обе ваши руки в движении и гнус не успевает до вас добраться — значит, гнуса в этот день очень мало, и волноваться совершенно не о чем. Вот когда от гнуса буквально невозможно никак избавиться, никакими решительно силами — только тогда имеет смысл заводить разговор о гнусе.
Считается, что в пасмурные дни гнуса больше, но кроме этого его численность зависит от каких-то непостижимых для человека природных циклов. То его неимоверно много, то мало, то много, но можно терпеть... И никто не может толком объяснить, почему этих тварей становится больше или меньше. При Советской власти существовал даже специальный научно-исследовательский институт, изучавший таежных кровососов. Официального названия этого заведения не мог вспомнить ни один из моих знакомых, но вот кто такие "мошкодавы" — это помнили все, ходившие в поле в 1970—1980-е годы. Но и у "мошкодавов" успехи были куда как скромные. Мало того, что никаких средств защиты они так и не предложили, "мошкодавы" даже не в силах были объяснить, почему в одни дни гнуса много, а в другие он почти что пропадает. Загадка эта как была, так и осталась.
А всякому, кто захочет романтики дальних дорог, где ветер рвет горизонты и раздувает рассвет, я советую почитать сделанные на маршрутах записи: страницы, в которые до сих пор намертво вдавлены дохлые комары и гнус, очень часто уже с кровью человека. Впечатляет!
Есть, конечно, и еще одна специфическая прелесть путешествия по северной тайге — там никогда не знаешь, куда двигаться. То есть существует, конечно, компас, и по солнцу тоже худо-бедно можно определяться, но сама тайга совершенно лишена примет. На реках-то еще можно выделить знакомую излучину, запомнить форму косы... А сам лес выглядит везде одинаково, по крайней мере, с точки зрения "пришельца с юга".
Эвенки ни за что не согласятся с такой оценкой. Они всегда знают, где находятся и куда надо идти, и v них есть даже классическое слово для этого: "Трахт!"
— Дядя Никита, ну где же река?! Где поселок?!
— Посему не видис?! Трахт!
И эвенк машет рукой, указывая направление. Для него на этом везде одинаковом ягеле, на ничем не различимых кочках как бы проходит дорога, и он вам ее честно показывает. Скорее всего, вы долго будете всматриваться в белесое небо, в дрожащие от марева стволы лиственниц и так и не увидите даже подобия "трахта". Но эвенк проведет вас уверенно, ни на секунду не усомнившись ни в расстоянии, ни в направлении движения, с точностью до нескольких метров.
Зимой, впрочем, езда по тайге на олене еще более "увлекательное" занятие. Вот рогатую тварь запрягают в санки, причем между нартами и зверем расстояние почему-то очень большое — не меньше метра-полутора. Нарты легкие, из тоненьких палочек, потому что ведь и олень маленький и слабый, меньше лошади. Вот вам вручают хорей — ствол березки длиной примерно метра в два с половиной,— чтобы, лежа животом на нартах, вы могли бы дотянуться до оленя. Предполагается, что этим шестом вы будете управлять оленем... Но как?!
"Сулуй в зопу!" — жизнерадостно объясняют эвенки. Нужно переводить? Пожалуйста! Сказанное представителями древнего и могучего народа означает как раз то, что вы подумали: "Шуруй в жопу!"
Вы делаете, как вам сказали, ложитесь на санки и "шуруете"... В следующий момент вы все трое оказываетесь в совершенно разных местах, потому что олень куда-то убежал, палка-хорей улетела, а вы торчите головой в сугробе. Я не преувеличиваю — именно что торчите, потому что в сухом и очень холодном климате снег сухой и рыхлый. Человек без лыж совершенно не может идти по такому снегу и сразу же начинает проваливаться по пояс, с первых же шагов. А если человек пролетит некоторое расстояние и будет запущен с хоть какой-нибудь силой, он именно что втыкается в сугроб головой вперед, и какое-то время уходит на то, чтобы освободиться.
К чести эвенков будь сказано, они не смеются чужому горю. Очень веселятся туристы — опять же к чести их будь сказано, не только над посторонними, но и над собой, и друг над другом. Но если надо куда-то ехать, что-то делать, если куда-то торопишься, это все, говоря мягко, раздражает.
И самое главное — завезти на оленях в северную тайгу, тем более в тундру, нельзя почти что ничего. По крайней мере, ничего объемного и тяжелого. Поэтому с древних, почти легендарных времен — с XVII, с XVIII веков, с появления русских на Енисее, все на Север завозилось по воде. И только по воде! Другое дело, сколько грузов было реально завезти все той же бечевой, да еще по неудобным, не приспособленным для жизни местам.
В 1861 году составилась первая в Красноярске пароходная компания. С 1863 года пароход "Енисей" прошел Северным морским путем и начал делать рейсы по реке — от Енисейска на Север. Гиблая северная тайга, беспредельность тундры по всему Таймырскому полуострову оказались хоть как-то связанными с Енисейском. В места, где люди попросту не видали никогда буханки хлеба, повезли муку, крупу, ткани в совершенно невиданных раньше масштабах.
Но и тогда еще не было пароходов к югу от Енисейска, южнее устья Ангары. Казачинские пороги считались непроходимыми, и долгое время никто и не пытался провести через них пароход. Изменил положение все тот же Николай Гадалов, с которым так многое связано в жизни старого Красноярска. Несомненно, Гадалов вовсе не шел на авантюру; по его заданию уровень полой воды в Казачинских порогах измерили и пришли к выводу — в середине июня пароход сможет пороги пройти, если ему хватит сил двигаться против очень сильного течения.
В 1880-е годы Гадалов купил у фирмы "Кнопп" пароходы "Москва" и "Дальмах" и несколько барж. Это вообще очень известная, даже знаменитая фирма, "Кнопп", торговавшая всем на свете, от запонок и пуговиц до пароходов и паровозов. В начале XX века о фирме ходила частушка:
В магазине Кноппа выставлена жо...
Не подумайте дурного, желтая перчатка!
Так вот, этот самый "Кнопп" и продал Гадалову пароходы, и пароходы, вопреки пессимизму скептиков, смогли идти узким фарватером, преодолели пороги! В конце июня 1882 года чуть не весь Красноярск сбежался смотреть на "Москву" — ведь многие красноярцы в своей жизни еще не видели парохода.
Расчет Николая Гадалова, как чаще всего и бывало, не подвел: в 1884 году чистый доход от эксплуатации "Москвы" достиг 14592 рублей, "Дальмаха" — 10099. В 1888 году по Енисею ходили 6 пароходов, из них 3 были Гадалова, а 3 принадлежали иркутскому воротиле И.М. Сибирякову. К Первой мировой войне, к 1914, по Енисею ходило 29 пароходов и много барж. Вот теперь производящие хлеб районы смогли сдавать свою продукцию! На берегах Енисея сразу же появилось множество пунктов, куда свозили хлеб из окрестных деревень. Даже если надо было везти тридцать, пятьдесят, даже и сто километров, то это все же далеко не триста и не пятьсот. Хозяйство сделалось гораздо более эффективным, товарным; а с 1895 года, когда железная дорога дошла до Красноярска, Сибирь сделалась одной из житниц России, да и не только России. До 3 миллионов пудов — то есть до 50 тысяч тонн хлеба вывозилось из Сибири в начале XX столетия.
Сейчас уже трудно даже представить себе, какую огромную роль играли пароходы в жизни края и какой огромный интерес, какой общественный престиж имело все, связанное с водным транспортом. Сравнить это можно разве что с тем общественным вниманием к речникам на Миссисипи во времена Марка Твена, и причины совершенно одинаковы. По обеим берегам реки знали все названия пароходов, имена их капитанов, штурманов и кочегаров, а очень часто и матросов. Как идет какой пароход, чего боится его капитан, в какие сложные ситуации попадал экипаж и как себя вел при этом — все подобные истории знали жители всех приречных селений.
С одним из этих старых, овеянных легендами пароходов связана история, с трудом вообразимая для ума, но подтвержденная многими людьми. История эта то ли однажды произошла возле старинного села Юксеево, то ли постоянно происходит на реке возле этого села. Я не берусь объяснить, что именно до такой степени удивило и напугало одного местного бакенщика. Я могу только пересказать эту историю и заверить читателя, что Ваня Прада психически вполне здоров и совершенно не склонен к розыгрышам или выдумкам.
Дело в том, что Ваня по кличке Прада работал бакенщиком в Юксеево. Речной флот во многих поселках на берегу имеет и свои ремонтные пункты, и уж везде старается иметь своих бакенщиков. Ремонтники и бакенщики — это вообще особенная категория речников. Живут они на берегу, никуда не плавают, а только обеспечивают возможность плавать для тех, кто "ходит" на речных судах. Ремонтники, понятное дело, ремонтируют и сами суда, и все судовое хозяйство.
А бакенщики... В свое дежурство бакенщик на лодке выходит к бакенам и зажигает в них фонари. А утром — гасит. Вот что делает бакенщик, и за эту работу он получает весьма приличную зарплату. В общем-то, работа эта даже увлекательная и во всяком случае далеко не неприятная: выходить на лодке на реку, обеспечивать речное движение и потом сидеть в темноте на берегу, слушать пыхтение и гул идущих по реке судов. Они ведь идут не без твоей помощи...
К этой идиллии надо добавить, что плыть-то надо и в непогоду, и в бурю, и даже в грозу, когда столбы молний так и рушатся с грохотом в воду, так что приятная работа оборачивается не самыми сладостными впечатлениями. Но все-таки работа бакенщика и важна, и довольно приятна, и дает средства к существованию. А Ваня Прада был хорошим речником и к тому же великолепным рыбаком. Сразу, наверное, этого не скажешь, потому что Ваня маленький, незаметный и к тому же хромает на правую ногу,— одна нога у него от рождения короче другой. И к тому же он страшно стеснительный. Познакомить Ваню с автором этих строк оказалось невероятно трудно, потому что он... стеснялся нового человека.
В эти годы мой близкий друг работал на стационаре Академии наук в селе Юксеево. Рыбачил он много и активно и, конечно же, познакомился с Ваней — человеком с доброй, наивной улыбкой, с короткой ногой и характером юродивого. Ваня сообщил Андрею Гурову массу интереснейших сведений о местах рыбной ловли, о местных браконьерах и о правилах, по которым следует поступать в сложных ситуациях жизни,— например, если два браконьера одновременно приехали в одно и то же место. Сама браконьерская обстановка — особая и очень увлекательная тема. Я, например, до сих пор не знаю, откуда местные узнавали о появлении на Реке рыбнадзора. Уверен, что никто им об этом не сообщал; не было никакого браконьерского "агента 007" в составе героических рядов рыбнадзоровцев, это точно. Но вот тем не менее ситуация, которая повторялась великое множество раз: сидим мы в Юксеево, в стационаре, с Гуровым и его лаборантом Витей.
Сидим, дым коромыслом, разлив в кружки. С непривычки, после большого перерыва, вино сразу ударяет в голову. Предметы становятся красочнее и объемнее, темнота — темнее, экспедиция — экспедиционное, а Гуров — еще интереснее.
Витя сидит напротив и противным голосом возглашает что-то типа: "Ну вот, появилась психологическая зависимость... Скоро появится и физическая..." Витя абсолютно не пьет, не курит, и наше занятие ему непонятно и неприятно. С питьем водки и курением он борется, как только может.
А в это время на реке — шум, тихое урчание двигателей. Оно слышно всю ночь и создает особый колорит этого места. И вообще всей долины Енисея, всех поселков на берегу. Всю ночь по реке, и вверх и вниз, идут корабли. Всю навигацию везут грузы на Север и с Севера. Под урчание и рокот моторов засыпаешь. Их слышишь, просыпаясь среди ночи. Выходишь в туалет — и слышишь краем сонного уха привычный шум на реке.
Но это — моторы крупных, солидных судов. А тут вдруг взвыл заводимый лодочный мотор. "Это Колька..." — "Да нет, он „Вихрь" купил".— "Ну вот „Вихрь" и терзает".— "А, точно „Вихрь"!" Слышно, что лодка делает широкий круг, уходит в реку и там замолкает. Мотор выключен. Мы знаем, что делает рыбак: он забросил удочку и ждет первой поклевки... а может быть, уже дождался. Оживает второй мотор, третий... Гуров называет рыбаков, порой они с Витей спорят, кто на реке: скажем, Петька это или Вовка. Под утро, часам к 4, опять слышны моторы: теперь они тянут к деревне.
На другую ночь повторяется то же. И на третью. А на четвертую ночь лодки не выходят на реку. Вот уже 12 часов...
Час ночи... Два часа... ни одного лодочного мотора на реке. Только басовитое урчание идущего транспорта. "Рыбнадзор на реке" — единодушное мнение и Гурова, и Вити. "Где?" — "Выше по реке, разве не ясно? Он всегда проходит сверху вниз..." Часов около трех ночи на реке — шум сильного мотора. Идет катер рыбнадзора, бдительно следит, чтобы рыбаки не ловили рыбу. Рыбу надо покупать в магазине! Изобилия пока, конечно, нет, и будет только при коммунизме. Но вот минтай в томате, вот свежемороженый минтай, вот скумбрия в масле и вообще все, что только может дать своим гражданам страна рабочих и крестьян, победивших буржуазию.
Но если люди будут сами ловить рыбу и кормить ею своих детей, они будут отвлекаться от построения прекрасного коммунистического будущего, а это недопустимо. А кроме того, они не будут зависеть от тех, кто их в это будущее ведет. Они будут работать на себя, а не на возглавляемый и руководимый начальством коллектив. Произойдет рецидив психологии, и они станут похожи на единоличников, живших до счастливой эпохи минтая — свежемороженого и в томате. Да, рыбнадзор выполняет очень важную, крайне ответственную миссию!
Вдали, вниз по реке, стихает гул катера. Рыбнадзор, наверное, уже за скалой Юксеевский Бык и приближается к Предивному. Что это? Никак рев лодочного мотора? Раздался и сразу же затих, словно испугался. И снова, уже в другом месте, но зато долго и надсадно. Кто-то выходит на реку. И еще... И еще один... Снова Гуров называет имена, марки моторов, рассказывает, кто что делает. Возвращается прежняя жизнь.
Ну вот и скажите мне, бога ради,— откуда рыбаки узнавали заранее про рыбнадзор?!
Разумеется, Ваня тоже "пузом чуял" рыбнадзор. Только мы, городские, не умели нутром почувствовать, что сегодня на реку нельзя. Но как Гуров ни пытался познакомить нас с Ваней, долгое время все не получалось: при виде незнакомого Ваня тут же убегал из стационара. Хитрый Гуров "поймал" Ваню только на передачу, которую мы называли "корейский проповедник". Ловили эту передачу по ночам...
Почему-то в археологических экспедициях принято рано вставать. Это очень глупо, потому что утра в Сибири всегда сырые и холодные. Пока еще сойдет роса, пока еще прогреется воздух... Раньше 10 часов вставать нет никакого резона. А вот вечера тихие, сухие, пронизанные золотым светом солнца.
Даже если нужно проработать несколько часов в светлое время дня, по-моему, лучше это сделать, скажем, с 12 дня до 8 вечера... Или с 10 до 6 вечера... Но не с 8 до 4.
А если вообще не очень важно, когда именно идти в лес,— тем лучше! Можно долго спать утром, пропуская влажные, прохладные часы. В самое жаркое время дня делать работу по дому, а вечером идти в лес. Вечером лес пахнет так, как не пахнет ни утром, ни днем. Золото и бронза стволов сосен. Золото и бронза солнечного низкого света. Сухая, приятная трава. Жужжание здоровенных жуков. Тонкое зудение комариков. Тихий разговор людей, проверяющих ловушки или наблюдающих животных. А ночью, когда приходит темнота,— время разбирать находки. Энтомологи проверяют оборудование, смешивают химикалии, классифицируют насекомых, беседуют, пьют чай, курят, спорят. Это самое интересное время на стационаре.
А еще по ночам удается послушать религиозные передачи из Кореи. Мы их так и называем — послушать "корейского проповедника", и вот на эти-то передачи обязательно приходил Ваня Прада. Дармоеды из КГБ транжирили народные деньги, чтобы заглушить передачи. В городах их, естественно, поймать было почти невозможно из-за "глушилок". Но здесь далеко от городов и от "глушилок", и передача плохо, но слышна.
Диктор плохо знает русский, дико выговаривает согласные, словно произносит их по нескольку раз,— что-то вроде "Аннеччка-а"... Эта "Анечка" якобы пишет письма корейскому проповеднику, и он обращается к ней. "Аннеччка-а, ты спрашшиваешшь, кто этто тако-ой, тьявволь... Я ттеббе счечасс оппьяссню-ю..." Мы хохочем. Мы страшно радуемся этим передачам. Они настолько тупы, до такой степени комедийны, что просто невозможно принимать всерьез не только их, но и весь их предмет. Эти передачи — самый лучший способ сделать нас закоренелыми советскими атеистами. Мы упиваемся чушью, на выход которой в эфир потратил большие деньги какой-то американский или корейский псих. А советские психи потратили еще большие деньги, чтобы мы не могли слушать эту чушь и смеяться над ней. Ванькина физиономия расплывается в жизнерадостной ухмылке, он просто не может слушать спокойно это идиотское "Аннеччка-а" и начинает подпрыгивать на табуретке и все глупее улыбаться.
Крепкий чай, сигарета, наше общество постепенно приводят Ваню в более вменяемое состояние... Но самое главное — чтобы послушать "корейского проповедника", он пришел к нам на стационар. А раз пришел — тут уже я сижу, приходится, как он ни стеснялся, знакомиться.
Вот Ваня и рассказал мне первым эту историю— где-то в июле 1992 или 1993 года. Рассказывал он очень долго, много раз сбивался и прерывался и, похоже, временами жалел, что вообще начал что-то и кому-то рассказывать. Должно быть, Ваню сильно мучила эта история — именно потому, что очень уж она расходилась с официальным советским мировоззрением. А Ваня, что поделать, по крайней наивности на двоемыслие был не способен органически, и весь советский официоз, что называется, "заглатывал" без малейшей критики и даже без малейшего сомнения. Ему, похоже, был необходим кто-то, кто сумеет ему разъяснить эту историю так, чтобы он и дальше мог жить, ни в чем особенно не сомневаясь. Я пересказываю ее таким образом, чтобы придать истории как можно более литературный вид.
Было это в 1988 году. Тогда лето было — невероятно влажное, дождь почти не переставал. В некоторых экспедициях за весь июль и август работали дней пятнадцать или двадцать, да и то чаще всего не полностью. Местами начинала работать своего рода местная "фабрика погоды": утром выкатывалось солнце, и на глазах наблюдателей испарения поднимались в небо. К середине дня новоиспеченные облака дымкой закрывали солнце, начинало парить, и к вечеру проливался самый настоящий летний ливень, струи которого еще утром были частью луж и ручейков.
Красноярское водохранилище переполнилось, и с него сбрасывали столько воды, что началось настоящее половодье в конце июля и в августе. Уже много лет, с 1967 года, пойма Енисея не заливалась половодьем, а тут подтопило и посевы, и луга, приведя в смятение скот и пастухов. Работа на реке превратилась в сущее наказание, да еще несколько раз за июль выдались грозы, и очень сильные, опасные.
Ванюша должен был зажигать бакены где-то около 10 вечера, и было уже совсем почти темно из-за туч. Ваня не пошел спать, решил "подежурить", как он выразился. На берегу Енисея речники сделали удобную скамейку, вкопали деревянный столб и все это накрыли навесом. Так что дождь хлестал, выл ветер, волны колотились в берег, а Ваню это волновало слабо. К бессонным же ночам привык он давно — и работая бакенщикам, и браконьерничая.
Было около двух часов ночи, когда с реки донесся многоголосый крик. Ваня видел — что-то большое выносило из-за излучины реки. Видно было плохо, но ведь невелика разница, на чем несчастье — на теплоходе, самоходной барже или на катере. В любом случае это темное могло быть только судном, с которого шел гомон множества голосов, и Ваня метнулся к моторке.
Мимо Юксеева несло что-то совершенно непонятное... Ну, сначала рассмотреть эту штуку было непросто, потому что судно тонуло, опускаясь в воду другим бортом. А борт, обращенный к Юксеево и к Ване, высовывался из воды так сильно, что становилось видно окрашенное темным брюхо. На боку штуки, которую никак не мог определить Ваня, торчало что-то огромное, круглое,— он никак не мог понять, что именно. Тем более, было темно.
Лодка Ивана шла гораздо быстрее, чем несло судно, и он обогнул его с носу, чтобы посмотреть, что же это такое. На носу с другой стороны он прочитал название: "Москва" и еще какие-то цифры, ни о чем ему не говорящие. Никогда Ваня не слышал о корабле с таким названием. На носу корабля горел странный фонарь — вроде бы за толстым стеклом теплился живой огонек. Теперь крики слышались очень явственно, и можно было различить "Спасите!" и "На берегу!"
Правый борт судна низко накренился над волнами, и Ваня увидел на этом, нависшем над водой борту, множество людей. Некоторые просто стояли, вцепившись в поручни, другие оживленно бегали, говорили что-то друг другу, сложив ладошки, кричали на берег. Этих людей было неплохо видно в свете фонарей, особенно когда вспыхивали зарницы. Ваня держал свою лодку так, чтобы ее сносило рекой одновременно с этим странным судном, и у него было много времени рассмотреть его странности. Люди на борту были очень странно одеты. Женщины в длинных закрытых платьях, совершенно не по моде, мужчины в пиджаках непривычного покроя, а несколько — в совершенно незнакомой форме. Один, пожилой, в пенсне и с бородищей, все порывался петь что-то божественное, его то и дело прерывали. Молодая женщина вцепилась в руку своего спутника, все шептала ему что-то на ухо.
"Тонет он...— сообразил Ваня.— Как его ни называй, а тонет!"
Иван никак не мог понять, управляет ли кто этим судном или оно так само по себе и плывет, куда его несет река. Он стал кричать людям, чтобы они рулили к острову, вон уже отмель недалеко! Никто не обращал на его вопли ни малейшего внимания, и Ваня подрулил поближе, хотя ему и было очень страшно — а вдруг эта штука опрокинется и заденет его лодку заодно?! Теперь Иван оказался буквально в нескольких метрах от опустившегося к реке борта, от людей. Он теперь слышал, что молодая женщина спрашивает раз за разом:
— Что же с нами теперь будет, Миша?!
И что старик в пенсне молится не на русском языке.
Но что самое странное и даже страшное — это что люди на пароходе Ваню не видели. Все продолжали вопить, разговаривать между собой, кричали: "На берегу!", но совершенно не замечали Ваню, плывшего метрах в четырех от борта тонущего корабля.
— Давайте сюда! — заорал диким голосом Ваня.-— Вот там коса, надо выбросить ваш теплоход!
Но его по-прежнему не слышали, как будто его и не было тут вовсе. Разве что вдруг ожила машина, и Ваня явственно услышал "чух-чух-чух", как слышится порой возле паровоза, когда он разводит пары. При этих звуках колесо, почти погруженное в воду, начало двигаться. "Так это же пароход!" — понял он. А Ваня и не знал, что пароходы еще ходят по реке!
Ваня много раз пытался обратить на себя внимание — и кричал, и махал руками, приплясывая в качающейся лодке. Его по-прежнему никто не видел — приходилось принять это как факт, без малейшего пока что объяснения. Судно же несло и несло, и Ваня видел, как махину постепенно относит к скале Юксеевский Бык, а потом сносит за скалу. Ваня боялся, что сильное течение прижмет пароход к Юксеевскому Быку и ударит об камни, но, видимо, кто-то на борту начал подрабатывать рулем, и судно отодвинулось от берега.
Тут, возле скалы, Ваня убедился в еще одной странности — то ли ему показалось, то ли и правда сквозь пароход можно было увидеть скалу. После он не был уверен именно в этом обстоятельстве, но как раз у Юксеевского Быка ему стало окончательно неприятно возле этого необъяснимого парохода. Ваня понимал, что не может помочь этим людям, и что пароход этот "весь насквозь странный", как он выразился. Преодолевая нешуточные волны, ветер и полосы дождя, Ваня направился к Юксеево. На середине реки он обернулся и ясно увидел громаду парохода, которую несло все дальше.
Наутро Ваня все ждал, что будет сообщение про катастрофу на "Москве", но сообщения в помине не было. Он пытался узнавать, что это за пароход "Москва", но над ним только посмеялись — мол, последний пароход списали лет тридцать назад. И никто ничего не знал ни о какой аварии или катастрофе в эту ночь. Знакомый речник в Предивном так нехорошо начал приглядываться к Ване, что ему пришлось соврать: мол, это ему рассказали про аварию с теплоходом, вот он и выспрашивает... Речник тут же успокоился — все знали, что Ване легко затравить какую угодно историю, и недобросовестные люди этим пользуются.
Ваня постепенно успокоился, перестал тревожиться о судьбе пассажиров и команды "Москвы", но некая тень сомнения в его сознании не погасала. Ведь видел же он этот гибнущий пароход? В том-то и дело, что видел! Приходилось или не верить глазам своим и вообще всем своим органам чувств, или считать, что Ваня видел что-то странное... Что-то такое, чего не видят другие, например. Видеть галлюцинации и быть как бы немного сумасшедшим Ваня тоже совсем не хотел, а ведь если это была не галлюцинация... то что?!!
В общем, сомнения терзали Ваню, и я был рад, что сумел, кажется, разрешить его сомнения и дать понятное объяснение: мол, наверняка это военные испытывают новые образцы. Потому и шума никакого. Объяснение, прямо скажем, не такое уж осмысленное и логичное, но Ваню оно устроило, и это главное.

стр. 1
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>