<< Предыдущая

стр. 3
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Вот примерно этим ребята и занимались в деревне Комаровка Большемуртинского района. Места эти мне хорошо знакомы по золотому, невозвратному времени моих археологических экспедиций, и рассказы ребят я слушал с огромным интересом.
Тем более, деревню Комаровку мы даже специально изучали — уж больно интересное местечко. В самой Комаровке любят рассказывать, что происходит ее название от некого ссыльного по фамилии Комаров. Мол, послали его сюда в ссылку, потому что более гиблого места не нашли... Характерно отношение местных к своему же месту обитания, как к месту самому что ни на есть гиблому, но вот насчет ссыльного Комарова...
То есть легенда, конечно же, очень и очень назидательная, нет слов! Пусть уж название деревни происходит от ссыльного борца с царизмом и феодализмом, а не от каких-то там летучих кровососов! Такое происхождение, несомненно, куда более нравоучительно и назидательно, но, боюсь, все же правдива скучная, неромантическая версия насчет комаров...
Потому что стоит Комаровка в низине, на излучине реки, которую называют и Нижней Подъемной, и опять же Комаровкой... Климат здесь ужасный, везде, куда ни пойдешь, болото, а в метре от поверхности земли уже стоят подпочвенные воды — так что и погреба так просто не выкопаешь. Здесь, среди елей и пихт, в середине XIX века возникли выселки совсем другой деревни — Береговой Подъемной. Береговую Подъемную поставили еще в XVII веке на берегу Енисея, на красивом, возвышенном месте, удобном и для жизни, и для ведения хозяйства.
Деревня стояла высоко — на тридцатиметровой террасе Енисея, и с нее открывался вид на десятки верст вокруг. Позади — сплошная стена красивого соснового леса; впереди — пойма Енисея, сплошные заливные луга. Каждую весну разлив огромной реки подступал плотную к домам, лизал террасу возле самой деревни. Обе речки — и Верхняя Подъемная с мутной теплой водой, и Нижняя Подъемная с водой чистой и холодной — сливались на территории деревни. Отсюда было близко до распаханных полей, заливных лугов, лесов с грибами и ягодами, почти так же близко до рыбных и охотничьих угодий. В деревне жить было красиво, удобно, а ветры по долине Енисея относили комарье и гнус далеко от деревни. А по реке так удобно было вывозить все, что умела произвести деревня, накопить впрок и приготовить к отвозу в город!
Вот выселками Береговой Подъемной и стала Комаровка. Береговая Подъемная разрасталась, и не всем хватало удобных полей на провеваемых ветрами чистых террасах. В излучине Нижней Подъемной стали пахать землю и заводить пасеки и скотину, но поселилось там насовсем от силы семей пять; большая часть тех, кто распахал угодья близ тракта, дороги на Большую Мурту, не жила здесь постоянно — много комаров, сыро, промозгло, неуютно.
Но вот настали времена иные... Чуть ли не самым важным качеством деревни стала ее близость к районному центру и качество дороги, которой деревня связывалась с этим центром. От Береговой Подъемной до районного центра Большой Мурты дорога вела через Комаровку. Ясное дело, головную усадьбу колхоза "Сибирь" разместили именно там!
К тому же зажиточная, культурная Береговая Подъемная в 1918—1920 годах была центром Белого движения, а замарашка Комаровка, не игравшая никакой самостоятельной роли, ни в чем подозрительном замечена отродясь не была. Это тоже имело свое значение для тех, кто принимал свое недоброе решение в недобрые тридцатые годы.
Чем обернулось решение? Ну конечно же, бегством населения! В середине 1950-х, стоило начать раскрепощение колхозников, позволить им уезжать из деревень, давать паспорта, тут же в города хлынул поток беженцев. Люди в Береговой Подъемной жили энергичные, далеко не робкого десятка, и "завоевывать" города ринулись примерно так же, как их предки выпрыгивали из стругов на енисейские берега, поднимались на кручи, присматривая себе место для жизни.
А начальство в районе столкнулось с нехваткой рабочих рук... Решение нашлось очень в духе 1950— 1960-х со всеми этими "романтиками дальних дорог" и с "освоениями беспредельных заснеженных просторов Сибири". В "трудоизбыточные" районы поехали вербовщики. Так и ехали на грузовиках с брезентовым верхом, добирались до ближайшего "трудоизбыточного" района, в Приуралье. Там вербовали людей из марийских сел, из черемисов — из народов степных, мало представлявших себе тайгу и образ жизни в Сибири. Вербовщики располагали неплохими деньгами, бензин стоил дешевле минеральной воды, и рано или поздно грузовик уезжал в Сибирь, увозя новых переселенцев.
С одной стороны, начальство получило почти идеальных работников: покорных, управляемых, почти неспособных на бунт. Мы работали в Комаровке в 1993 году, когда выросло второе-третье поколение завербованных жителей Европейской России. И тем не менее хорошо было видно, кто есть кто... Потомки завербованных были гораздо менее инициативны. Дали тебе дом? И хорошо, и живи! Нельзя сделать подвал под картошку, заливает его водой? Значит, выходи из положения, как можешь и как начальство велит; например, храни картошку в колхозном овощехранилище. Там тоже плохо, много гниет, да еще и украдут часть... Но раз так случилось — так и надо воспринимать жизнь, так и хорошо.
Один наш знакомый в Комаровке вынул бог знает сколько породы из-под собственного дома, завез ни много ни мало 13 КамАЗов гравия, пока не дренировал места, не сделал хоть маленький, хоть неглубокий, но подпол. Как нетрудно догадаться, это был потомок древнейшего пласта населения, русских поселенцев XVII века, основавших Береговую Подъемную.
И второе свойство. Потомки местных хорошо знают, как можно использовать какой ландшафт. У большинства сохранились хорошие угодья под картошку возле Береговой Подъемной. Но если и не будет этих угодий — они найдут место, где можно вырастить неплохой урожай: подходящую делянку на берегу одной из таежных речек, полянку в лесу. Путь в несколько километров их не напугает, и если верить слухам, медведи тут боятся как раз местных и никогда плохо с ними не поступают.
Эти люди знают, где взять рыбу и зверя, грибы и ягоды, им не нужны для этого инструкции. Наоборот... "Ах, не дашь мне покосов, начальничек?! Ну тогда я сам возьму". И берут. Опять же знают, какую полянку и где можно раскосить, сумеют и сохранить, и привезти из леса сено...
В результате потомки местных — прекрасные работники, но люди своевольные и самостоятельные, мало склонные к покорности. А советское начальство таких не любило, старалось от них избавляться.
Вот потомки вербованных — то, что надо! Где им отведут поле под картошку, покосы — то и хорошо. Не дадут им чего-то начальники? Сами взять не умеют и потому зависимы, покорны. Куда им деться! Они оказываются привязаны к Комаровке, как к центру своей вселенной, средоточию всего, что нужно для жизни. И что характерно, ничто не тянет за пределы Комаровки.
—- Вы могли бы жить в Красноярске?
— Нет, конечно! Там дома высокие... Седьмой этаж какой-нибудь, страшно подумать. Или я мужа пьяная столкну, или он меня...
— А тут? С крыльца, скажем, лететь?
— А что с крыльца! Тут падать невысоко, ничего не сломаешь.
Или вот такой разговор:
— В городе ведь больше возможностей. Если бы вы там жили, вашим детям проще было бы и образование получить, и на работу устроиться.
— Нет, мы в городе жить не умеем! Мы там пропьем все и голодные будем сидеть!
— А тут?! Тут тоже можно все пропить... при желании-то.
— Нет, тут пропиваешь не все. Огород-то, огород! Огород всегда под боком, и все просто: воткнул — выросло.
Я ни единого слова не выдумал в этих двух разговорах, и более того — эти наши полевые исследования мы с будущей женой опубликовали в журнале "Родина" [1].
Так что психология жителей Комаровки не выдумана нами. Тихая запойная жизнь вполне устраивает этих непритязательных людей, и притом они вовсе не чувствуют особой связи с этой землей.
Был такой забавный эпизод: на очередной конференции журнала "Посев" я рассказал о результатах исследований немецким журналистам. Сам-то я был в ужасе от результатов наших изысканий, от масштабов распада личности, утраты всего человеческого в людях. А один из журналистов заулыбался вдруг улыбкой европейца, обнаружившего вдруг целый пласт вековечной мудрости неевропейского народа,— скажем, индусов или африканцев.
— Это же надо, какая древняя, самобытная мудрость,— восхищался немец (с виду вполне вменяемый психически),— какая сильная мудрость народа! Вот у вас за годы Советской власти что-то еще и сохранилось из-за этого... Надо же: "воткнул-выросло"...
И немец замер с блаженной улыбкой, духовно погрузившись в необъятную, космическую мудрость порождений Большемуртинского района — пьяноватой бабы из переселенцев.
Грешен, но тогда я с трудом удержался, чтобы просто не двинуть этого немца по башке...
Вот у потомков местных кто-то в семье обязательно есть не в Комаровке — или в Большой Мурте, или в Красноярске, или в другом крупном поселке или городе. И притом к земле у них тоже особое, свое отношение.
— Земля без меня может, конечно... И я без нее. Но будет все равно хуже, что мне без земли, что ей без меня.
Такая вот позиция, предельно далекая от "воткнул-выросло".
Мне казалось, что облазить Комаровку подробнее и лучше нашего уже невозможно... Я ошибался! Студенты, которые "окучивали население", то есть убеждали людей голосовать за "нужного" кандидата, нашли в Комаровке кое-что новое.
И нескольких очень любопытных личностей, которых мы ухитрились все-таки просмотреть, и одного оригинального деда, которого вроде бы мои экспедиционные орлы даже и опросили, но, как я убеждаюсь, поверхностно.
Студенты совершенно обалдели от этого деда уже потому, что он представился им... мельником. Семью годами раньше он представлялся нашей экспедиции как истопник в школе... Но одно вовсе не противоречило другому, потому что мельница на реке Нижняя Подъемная исчезла как раз в 1950-е годы. Исчезла потому, что вырубки лесов в верховьях реки сделали ее такой, как сегодня — мелководной, совершенно непригодной для водяной мельницы. Тогда же почти исчезла рыба, стало гораздо меньше зверей, а за крупным зверем типа лося или медведя теперь необходимо идти на правый берег Енисея — там еще много нетронутых лесов, очень редкое население и зверей полно.
Так что мог мельник пойти в истопники после того, как мельница приказала долго жить вместе с рекой, это-то вполне возможно. Тем более, что дом стоял у реки так, что могу представить и это — остался он как часть строений мельницы. Но студенты пили у деда чай, и состоялся у студентов с дедом разговор, который трудно не назвать очень странным...
— А вы какие времена уже помните довольно хорошо?
— Да, пожалуй, Николая времена.
— Ух ты! Столыпинское переселение тоже помните?!
— И его помню, и освобождение помню, только оно тут, в Сибири, не было таким уж особенно важным для сибиряков.
В этом месте оба студента ощутили некоторую неуютность и почувствовали острую необходимость сделать мир опять понятным и простым.
— Вам рассказывали... Да?
— Сказано же, сам все эти времена помню. И как этих... октябристов, что ли? Нет! Нет! Декабристов — вот кого... как их сюда ссылали, тоже помню. Я, помнится, к одному подошел, спрашиваю его, как человека — мол, не надо ли чего, твое благородие? Я молодой был, наивный. А он как заорет: мол, па-ачиму обращаешься не по форме?! Я, мол, высокоблагородие и никакое не твое, а, мол, ваше. Ну, я и отошел, пусть его там сам разбирается, какое он там благородие...
Некоторое время ребята переваривали услышанное. Проще всего было бы счесть, что у деда с головой не в порядке, и все дела. Но в чисто выметенном, прекрасно устроенном доме деда, глядя на умное и не такое уж дряхлое лицо с подвязанными за уши очками, не так просто было и самим себе, не сговариваясь, произнести такой диагноз. А дед, похоже, развле кался:
— Ясное дело, Николая Палкина хорошо помню и как рекрутов тогда брали, тоже помню. Сам-то я не подлежал как мельник,— внушительно добавил дед.
— Гм...— только и смог произнести парень.
— Э-ээ-эээ,— так же глубокомысленно проблеяла и девица.
— Не верите, и не надо, ребята,— так же спокойно, деловито сказал дед,— только вот резинкой у меня под носом махать не надо... Все равно ведь я голосовать не пойду— ни за Иванова, ни за Мустафина. И комиссию вызывать — это вы оставьте даже и думать! — повернулся дед к девушке.— Не советую!
Допустим, про раздачу презервативов дед мог что-то и слыхать, хотя в этой деревне их пока еще не раздавали. Но откуда про судорожные мысли девицы про комиссию из компетентных людей?
— Нет, но это же здорово! — воскликнул было юноша, жизнерадостным тоном прикрывая совсем другие мысли.— Вам же, получается, лет двести! Вот, говорят, где-то в Китае...
— Ты и сам не помнишь точно, что читал про Китай! Про двух старух, которым за двести лет обоим. А меня считаешь полудурком, которого надо успокоить. Не бойся, не укушу. И понормальнее тебя я буду. По крайности, не хожу людей обманывать (старик употребил несравненно более грубое выражение), за вранье свое денег не беру! Если сейчас тебе и наврал, то хоть денег не взял! — сердился дед.
— А вы наврали! — всплеснула девушка руками, и такая радость, такое удовольствие зажглись на ее физиономии, что дед сам жизнерадостно засмеялся.
— Ясное дело, наврал... Не может же быть, что вам в ваших институтах неправду говорили... Только так: парня твоего зовут Саша... Верно? А твоего дедушку,— повернулся дед к парню,— звали Альбертом и лежит он под Брянском... Все верно, не так ли?
В общем, ребята, я все, конечно, наврал, да мы, мельники, много что можем. И вранья вы мне не гоните, идет? Ни про выборы, ни про что... И так: очень вам советую в Луговое не ходить. Можете советом пренебречь, но я вам его по-людски даю, и если умные — то пользуйтесь.
Ребята сами не помнили, как они вывалились из казалось бы такого уютного, мирного домика. Еле выдавили: "До свидания..." и не были очень уж работоспособны до самого вечера, весь этот день. Как-то все это очень странно...
Что же до Лугового, то в этом селе одновременно, в один день, появились и ребята из нашей команды, раздававшей презервативы от имени Мустафина, и другая команда, которая действительно работала на Мустафина и раздавала мясорубки и коробки с "гуманитарной помощью" из США (три литра масла, мешочки чечевицы, гороха и риса) местным активистам, чтобы организовывали народ.
Две могучие избирательные технологии столкнулись в одном населенном пункте. Никто не захотел уступить, возник спонтанный обоюдный мордобой; несколько десятков парней и девиц с воплями лупили друг друга колами из заборов, сумками и ремнями — чем придется. Местное население сначала вопило и сострадало, пытаясь растащить политических деятелей, получало само и откатывалось за заборы — пусть разбираются сами. И хотя от смертоубийства в этот день бог упас, несколько человек доставили потом в больницу.
Хорошо, собеседники старца не участвовали в этом безобразии. Как-то его информация все-таки была ими принята к сведению, и когда отряд делился, кому куда идти, решительно заявили о намерении поработать в Юксеево... В этом старинном селе возникли свои сложности, но это уже совсем другая история.
Как отнестись к этому рассказу ребят, пообщавшихся с бывшим мельником? Скажу вполне честно: не знаю. Рассказал я ее так же, как рассказали ее мне а тут уж думайте сами, верить или не верить. Студенты вот тоже не верили.

Гл а в а 7
ШАГИ В КОРИДОРЕ
Топ-топ-топ... Это мертвецы... Топ-топ-топ, это они за мной пришли! Только я с ними не пойду!
Марк Твен
Эту историю рассказала мне почти что случайная знакомая, кратковременная подружка, небескорыстно проведшая со мной буквально несколько часов. Все это время мы почти беспрерывно разговаривали, и я услышал от нее эту историю... Отнестись к ней однозначно мне непросто, и я отдаю ее на суд читателю такой, какой я ее услышал.
Наташа (назовем эту девушку так) трудилась медицинской сестрой в не очень веселом учреждении — в детской реанимации. То есть реанимация — вообще заведение далеко не оптимистическое, а уж детская...
Привозят детей — по большей части никому не нужных, брошенных, доведенных до последней стадии истощения. Лежат эти дети под капельницей и на аппаратах искусственного дыхания — авось оклемаются и смогут дальше жить... ну, хотя бы немного пожить. Законы по этой части очень суровы — пока не будут соблюдены сложные правила, пока не пролежат дети определенное число дней и часов под капельницей, на дышащих за них аппаратах, отключить эти аппараты нельзя. Дело это дорогое, даже и очень дорогое, и тем более дороги препараты, которые вводятся в вену заведомым трупам, но государство идет на этот расход. Не дай бог, реаниматологи нарушат инструкции! Если нарушат, их могут обвинить чуть ли не в убийстве, и себе дешевле строго следовать даже самым идиотским инструкциям.
Так вот и лежат в реанимации рядом с живыми детьми существа, из ран которых давно не сочится кровь, на коже которых проступают трупные пятна, а в пробитых головках видно, во что превратился мозг... Не буду описывать подробно, но вещество это становится зеленого цвета... уже достаточно?
Так что, как правило, "на лестницу" относят уже заведомые трупы, даже и с соответствующим запахом. Почему "на лестницу"? А потому, что именно лестницу приспособили под эдакий промежуточный филиал морга: до самого морга далековато, и когда наступает время "снять с аппарата" давнего и заведомого покойничка, ребенку связывают ручки и ножки и относят на лестницу. Там очень холодно, место вполне подходит под морг. А утром создание, которому так не повезло, уносят в настоящий морг.
А с другой стороны, иногда "на лестницу" попадает и живой ребеночек. Бывает, и случайно — приняли за покойника и отнесли, не соблюдая всех инструкций, ведь препараты и аппараты все-таки очень уж дороги.
А бывает и совсем иначе... Скажем, привозят чудовищно истощенного ребенка, девочку трех месяцев от роду. На всем тельце — чудовищные язвы, потому что пьяная мать таскала ребенка попрошайничать, а вот перепеленать не считала необходимым — всякий раз находились у нее более важные занятия. Да и подавали побольше, если ребенок плачет жалобнее и видно искалеченное тельце. Добрые люди ведь не очень понимают, куда пойдут их сердобольные подаяния.
А тут не убереглась мамаша, и даже в тихом городке с населением меньше 100 тысяч человек, где и транспорта мало, и ездят машины небыстро, ухитрилась стать жертвой дорожно-транспортного происшествия. Ее саму, мамашу, грузовик вдавил в стену дома и превратил в груду мяса и костей (Жалеть ли о ней? Если не лицемерить, то вряд ли.), а ребенок со страшными травмами угодил все-таки не сразу в морг, а в детскую реанимацию. И через несколько часов ребенок умер, что (опять же — если не лицемерить) тоже к лучшему. Нарушая все и всяческие инструкции, врачи стали снимать младенца с аппарата, убирать капельницу... и вот тут-то послышался слабый плач, ребенок слабо засучил ножками.
А теперь давайте оценим ситуацию: глухая ночь, никто и ничего проверять никогда не будет. Ребенок, зачатый в пьяном виде, неизвестно зачем родившийся на свет; ребенок, который в любом случае не вырос бы психически нормальным; девочка, которой, если она и выживет, придется ампутировать обе раздавленные ручки.
Читатель вправе иметь собственное мнение по этому поводу, но я уверен — врачи приняли правильное решение, связав ручки и ножки еще шевелившемуся созданию и отнеся его на лестницу. Это жестоко?! Не в большей степени, чем жестока жизнь. И не в большей степени жестоко, чем обречь ребенка на дальнейшее существование — почти дебилку, наследственную алкоголичку без обеих рук. Это безнравственно?! Наверное. Но ведь вязали существу ручки-ножки и несли его на ледяную лестницу женщины, у большинства которых есть свои дети. Я не берусь быть нравственнее матерей, если они решают, что этому трехмесячному существу лучше не оставаться в этом мире.
Наташа, повествуя об этом эпизоде своей трудовой деятельности, сказала:
— Говорят, все реаниматологи после смерти сразу пойдут в ад...
Может быть, так и говорят, но я в этом не очень уверен. Ведь это бог допустил, чтобы дети рождались, жили и умирали так, как эта трехмесячная девочка без имени (если мать как-то и назвала — она уже не скажет, как). А люди живут и действуют в мире, который не они создавали и правила жизни в котором не они устанавливали.
Впрочем, пусть каждый решает сам. И пусть уж извинит меня читатель за нагромождение ужасов, но в конце концов он сам взял книгу с завлекательным словом "Жуть..." на обложке. Ну вот вам и жути, что называется, навалом,— в каждой реанимации каждого населенного пункта больше, чем в целом городе с привидениями.
А еще дежурящие в реанимации по ночам часто употребляют спиртные напитки, и я подозреваю, что дело тут вовсе не только в маленьком удовольствии, в развлечении на скучном дежурстве, и не только в "сугреве"...
Дело в том, что в реанимационный зал ведет длинный сводчатый коридор, в который не выходят никакие окна и двери. Надо так и идти метров пятнадцать по этому длинному, ночью ничем не освещенному коридору, соединяющему реанимацию и остальную клинику. И вот в этом коридоре порой раздаются шаги...
— Может, это главный врач вас проверяет? Хочет узнать, пьете вы на рабочем месте или ведете себя нравственно?
Наташа кокетливо смеется.
— Бывает, заходит врач... Его сразу слышно, как только он ступит в коридор, поэтому его проверки и не страшны: пусть себе проверяет. Пока он идет, мы сто раз бутылку уберем...
Нет, это совсем другие шаги. Они глухие, тихие, иногда даже думаешь — а может, мне это мерещится?
— А может, и правда мерещится?
— Нет, эти шаги слышат сразу несколько человек. Даже, бывает, говоришь кому-нибудь: мол, слышишь шаги?! А подружка и сама слышит, независимо от тебя. Так что вот...
И эти шаги не только тихие, глухие... Понимаете, они бывают разные. Иногда — топ-топ-топ! Как будто малыш бежит, годиков трех. Иногда — как будто семилетний.
— В общем, как побывавшие у вас... Так сказать клиенты.
— Да... Как побывавшие. Но связи прямой нет сразу скажу! Нельзя сказать, что вот кто побывал, того и шаги слышны.
— Шаги ведут к реанимации?
— Ну-у... Вести-то ведут, но никогда не бывает, чтобы привели. Так и затихают шаги в коридоре; все тише... тише... И конец, совсем их не слышно!
— С шагами врача, как я понимаю, эти шаги никогда не соединяются?
— Правильно понимаете. Врач врачом, а шаги эти... шагами. Появляются шаги... Кончаются шаги... сами по себе. Врач тут ни при чем, и если мы несем кого-то... ну, на лестницу выносим... это тоже другие шаги.
— И неужели никто ни разу не пытался в коридор выглянуть?
— Хе-хе-е...
Наташа уже изрядно приложилась к белому мартини, это начинает сказываться и на ее поведении. Вот сейчас она подпирает руками растрепанную голову, утыкается зрачками в мои зрачки, расплывается в откровенно нетрезвой улыбке.
— Вот вы поезжайте к нам и выходите в коридор... Погуляйте навстречу шагам.
— Нет, но звуки-то звуками, а неужели ничего так и не видели?!
— Не-а... Нам и шагов вполне достаточно.
Я потом еще раз вернулся к этим "шагам на лестнице", когда мы уже расставались, но не узнал ничего нового. То ли Наташа не хотела говорить, то ли сама не знала ничего, кроме рассказанного.
А ее настоящего имени и города, в котором раздаются шаги в коридоре, уж простите, я сообщать не буду. Но подозреваю, что нечто подобное можно отыскать и в реанимациях других городов, и не только сибирских, конечно.


Глава 8
КОЛЕСО
И снова по рельсам, по сердцу, по коже,
Колеса, колеса, колеса, колеса, колеса... А. Галич
Одно из самых странных поверий, которые только доводилось мне когда-либо слышать,— это поверье о ведьмах, способных оборачиваться колесом. Такое поверье возможно только у людей достаточно цивилизованных, для которых колесо — в общем-то вполне обычное дело. Хотя, с другой стороны, тележные-то колеса были уже с очень ранних времен, с первых земледельческих цивилизаций.
Но интересно, что поверье про ведьм-колеса существует только в старообрядческой среде, в среде все-таки более развитой, более культурной, чем обычная крестьянская среда. Связана ли эта особенность с тем, что старообрядцы больше ориентировались на прогресс, на какие-то более современные формы жизни?
А то у крестьян ведьмы превращались в различных животных, прикидывались другими людьми, но вовсе не превращались в какие-то технические приспособления или в механизмы; а тут у старообрядцев — в тележные колеса... Такое колесо было раза в два выше обычного тележного колеса, то есть сантиметров 80 в диаметре, и катилось очень быстро по дороге или по тропинке, гораздо быстрее телеги. Катилось вполне сознательно, гналось за выбранной жертвой.
Гуляя один по полю или по лесу, особенно в вечернее время, человек должен был время от времени оглядываться, проверять — нет ли за ним колеса? Потому что колесо катилось не только очень быстро, но к тому же еще и бесшумно. Что должно было делать колесо, настигнув жертву, мнения расходились. Одни думали, что колесо попросту раздавит жертву. Ведь гнались такие колеса в основном за детьми и подростками, размер колеса вполне позволял раздавить малыша. Тележные колеса в деревнях частенько были с металлическими шинами. Даже на вид такие тележные колеса — тяжелые и жесткие, совершенно лишенные хотя бы кажущейся легкости автомобильного колеса. За человеком на вечерней тропинке гналось большое и страшное колесо, очень тяжелое и твердое. Так что вот одна версия — настигнет колесо убегающего мальчика или подростка и раздавит.
По другой версии, такое колесо как догонит человека, что сразу же превращается в ведьму, и уж сама ведьма дальше занимается жертвой. Правда, и тут мнения о том, что же делает в таком случае ведьма, расходились. Одни полагают, что она высасывает у жертвы кровь. Другие — что они, ведьмы, пожирают всю жертву, а третьи — что у жертвы, как только ее поймает ведьма, тут же наступает разрыв сердца, и ее труп остается на тропинке — ведьма мертвецов не трогает, крови их не пьет и мяса не ест.
В общем, ничего хорошего не ждет того, кто позволит себя догнать этому страшному колесу!
О ведьмах-колесах подробно рассказывал мне мой старший друг, Николай Савельевич Печуркин, проведший детство в одном из самых глухих уголков Сибири, в Васюганских болотах. Тут, на севере Томской области, болота занимают огромные площади плоской, как стол, Западно-Сибирской равнины.
Когда-то А.П. Чехов писал, что вообще все интересное в Сибири начинается не раньше Енисея, а от Урала до Енисея, на две тысячи километров, тянется скучная однообразная равнина, где не на чем и глазу остановиться. Как и всякая крайняя позиция, она не совсем справедлива, но что верно, то верно — Западно-Сибирская равнина несравненно скучнее, однообразнее, монотоннее, чем лежащая к западу от Урала Русская равнина. Если у читателя есть хоть малейшая возможность предпринять такое путешествие — советую ему проехать на поезде от Москвы на восток до Хабаровска или хотя бы до Иркутска. Не пожалеете! Уже хотя бы потому не пожалеете, что перед вами откроются просторы вашей собственной страны, и все, о чем я сейчас пишу, наполнится для вас величайшим смыслом.
До Урала все время будут какие-то повышения, понижения, перепады, переломы местности. Сам Урал — пусть невысокие, но горы — поразит вас разнообразием своей природы. Но потом... Потом поезд полтора суток будет двигаться через равнину, на которой почти нет повышений и понижений. Уже за Ачинском, в нескольких часах пути от Енисея, опять местность станет почти такой же, как на Русской равнине. А до этого производит впечатление в основном монотонность того, что видишь, отсутствие каких-то естественных ориентиров. Особенно поражает Барабинская степь — она в самом буквальном смысле слова плоская, как стол. Работать в Барабинской степи трудно, и вовсе не потому, что уже в конце мая пространство здесь плавится от жары, и все, что вы видите перед собой, дрожит от марева. И не только потому, что в степи мало воды, а расстояния огромны.
В Барабинской степи очень трудно понять, был ты уже в этом месте или нет. Такая же плоская степь, такой же сосновый бор на горизонте — ленточный бор вдоль русла ручья (к июню ручей уже высох). Такие же пыльные колеи, раздолбанная степная дорога, уводящая вдаль. И уж, конечно, такие же ястребы чертят небо в разных направлениях, но всегда на безопасном расстоянии...
Васюганский край лежит севернее на полтысячи километров; там уже нет и в помине степей, на сотни верст тянется темнохвойная тайга. Кедр, ель, пихта — хвойные породы с темной хвоей, глинистая мокрая земля, а на редких полянах — высокотравье, в котором влага сохраняется большую часть дня, а в пасмурные дни — до вечера и ночи, до следующей росы. Насекомым это, судя по всему, нравится, люди как-то менее довольны.
Но одно здесь так же, как и в Барабинской степи,— плоская как стол равнина, слабо наклоненная к Ледовитому океану. И на этой равнине образуются болота, равных которым найти трудно... Разве что в Африке, к северу от Великих озер, по притокам Нила болота тянутся на такие же громадные пространства на сотни и тысячи верст. Наши болота, конечно, холодные и большую часть года скованы льдом, завалены снегом. Снега в Западной Сибири выпадает очень много, земля одета покрывалом толщиной метров до полутора и двух...
Зимой-то по этим болотам вполне даже можно пройти, но вот с мая по сентябрь сделать это будет непросто. Только немногие люди, потратившие на это годы, даже десятки лет, научились искать тропинки через топи, продвигаться от одной возвышенной гривки к другой. Гривки тоже возвышаются над болотом от силы на метр, на два. Покрыты они чахлым осинником, слабыми пихтами, которым не за что зацепиться корнями, и даже идя по болоту, почти добравшись до очередного возвышения, довольно сложно догадаться, что перед тобой — гривка.
Такие гривки идеальное место для тех, кто хочет спрятаться, и в страшные годы сталинщины немало людей уходило на такие гривки— и насовсем, не желая послужить пушечным мясом на очередной войне, и на какое-то время пересидеть самое скверное, а то и попросту развести на гривке огород, половить рыбы в глубоких заводях. В годы, когда Сталин лично утруждал себя, выясняя — не должно быть больше одной пилы на четыре крестьянских хозяйства, не может частник косить траву для своего скота косой, должен рвать ее руками,—-мешок картошки и окуней мог стать спасением от голодной смерти для целой семьи. А люди ведь страшные эгоисты — если не считать ничтожного процента патологических личностей, их куда больше мировой революции или там построения тысячелетних империй интересует жизнь и здоровье своих детей. Ах, эти непозволительные люди! Вечно они путаются под ногами строителей новых обществ и "великих" империй!
Васюганье, места по реке Томи (той самой, на которой стоит город Томск), по ее притокам, стало классическим местом ссылки в 1920—1930-е годы. Там кончили свои дни многие русские люди, в том числе и учитель С. Есенина Николай Алексеевич Клюев. В конце 1970-х годов река Томь начала подмывать высокий яр возле села Колпашево, и по реке поплыли сотни, тысячи мумифицированных трупов. Почему в песках Колпашева яра трупы мумифицировались, становились легкими и плавучими, я не могу объяснить, но вот именно таково их свойство.
А власти, естественно, прилагали невероятные усилия для того, чтобы любой ценой скрыть от населения страны совершенные здесь преступления. Трупы вылавливались, уничтожались по ночам, на Колпашевом яру велись целые раскопки, чтобы скрыть и тайком уничтожить как можно больше мумифицированных тел. Огромную роль в организации всего этого сыграл Егор Лигачев, десять лет спустя прославившийся как яростный борец против "перестройки" и вообще любого движения вперед.
В 1980-е годы о Колпашевом яре даже написали несколько книг, порой очень и очень неплохих. Но потом, конечно же, появились более важные занятия — например, искать золото КПСС или пытаться разбогатеть с помощью своего ваучера, и о Колпашевом яру опять забыли.
Вот в гиблое Васюганье и ссылали старообрядцев с Алтая. Их и на Алтай сослали — еще при Екатерине II, но тут Сталин и его соколы сочли, что нечего упрямым старообрядцам, не любящим Советской власти, жить в таких благодатных краях, и пересослали еще раз — в глухую темнохвойную тайгу, в общество комаров и туч гнуса.
Мой информатор, Николай Савельевич Печуркин, вырос на этой гиблой земле, совсем недалеко от Колпашева яра. Только он был совсем маленьким, когда в сотне верст от его деревни помирал Николай Алексеевич Клюев: он дожил до более осмысленных времен, получил образование и стал крупным ученым международного класса.
По его словам, колес боялись не только в Васюганье, но еще когда жили на Алтае. А в годы его детства, в предвоенные годы, говорилось об этом очень много. Как это бывает довольно часто, Николаю Савельевичу особенно запомнились самые тяжелые годы, после смерти матери: тогда хозяйкой в доме стала его старшая сестра, в ее 14 лет. Отец ломался на работе до поздней ночи, дети постоянно оказывались предоставлены сами себе. Зимними вечерами изба освещалась сосновыми щепочками, которые складывали шалашиком на плите или перед топкой печи. Огонек отбрасывал блики на потолок, позволял хоть немного разглядеть окружающее.
При этом первобытном освещении старшие девочки пряли и ткали, готовили пищу, то есть делали уже взрослую женскую работу в свои 13—14 лет. А в избу набивалось много соседских ребятишек, и уж, конечно, в такой еле освещенной избе, углы которой тонули во тьме, милое дело было рассказывать страшные истории — в том числе и про живые ведьмины колеса.
— А сами вы такое колесо видели? — спрашиваю Савельича.
— Вроде бы видел... Раза два испугался сильно, потому что вроде ехало что-то за мной. Но я сразу же двигался к жилью, а было это недалеко от деревни. Так что наверняка не знаю, что это такое было; во всяком случае, никакое колесо за мной не гналось по тропинкам, этого не было.
Но я знаю людей, за которыми колеса гонялись...
— Ну-ка, ну-ка!..
— Это уже взрослые парни были... За ними колесо так вот и гналось. Сворачивает человек, а колесо сворачивает за ним. Человек через мостик — и колесо через мостик.
А справиться с ним можно было так... Надо было поймать колесо и насадить его на кол.
— Как это — насадить на кол?!
— А так... колесо же в середине пустое, всегда есть место, где его насаживают на тележную ось. Вот надо его неожиданно схватить, поднять и насадить на кол от забора.
— А можно на какой-нибудь другой кол? Или на отдельно стоящее деревце?
— Какая разница, на что насаживать? Главное, чтобы колесо зафиксировать и оно бы уже не могло катиться. А утром приходишь туда, а там на колу никакое не колесо, а ведьма корчится.
— Тьфу ты! И что, были достоверные случаи?!
— Сам не видел, врать не буду, но рассказывали мне тогда про вполне конкретных людей. Эта женщина, про которую говорили, что она ведьма и что ее насадили на кол, как колесо, вроде исчезла потом — это тоже вроде бы факт. Но вот куда исчезла — это я знаю только по слухам, по рассказам, а трупа своими глазами не видел.
Самое простое, конечно, считать истории про ведьм, превращающихся в колесо, полной чепухой и вообще "предрассудком темного народа". Мешают два обстоятельства.
Во-первых, говорили об этих колесах очень много и серьезно, до самого конца существования старообрядческих деревень. Сейчас старообрядцев, ведущих традиционный образ жизни, в Васюганье нет. Есть их потомки, и большинство из них устроились в жизни неплохо, но вот самих крестьян-старообрядцев, тороватых и энергичных, больше нет на земле. Наверное, можно найти старцев лет 80—90... Но вот моложе уже никого не найдешь. Это как у Карен Хьюит: "В Британии и сейчас живут джентльмены... Но всем им по 70 и по 80 лет" [2].
Но пока старообрядческие деревни еще существовали, до 1960-х, 1970-х годов, про ведьм-колеса еще рассказывали. Причем рассказывали очень интересно: не как о реалиях сегодняшнего дня, а как раз о том, что бывало в старые времена. Так могли рассказывать про гигантских медведей или про кедры в три обхвата толщиной. Мол, теперь таких нет, но вот еще недавно люди своими глазами видели такие кедры в три обхвата.
А кроме того, есть такая ойратская легенда... Ойраты — это западные монголы, которые кочевали в Центральной Азии, в малоизвестной стране, которая называется Кашгария. Лежит она как раз к югу от Средней Сибири, от Енисея.
Легенду мне рассказал один этнограф, которого никак нельзя отнести ни как к страдающему предрассудками, ни к людям, склонным к суевериям. Как многие ученые, он помогал мне при условии, что я его "ни во что такое не втяну", и потому я не буду называть его имени. А легенда такая.
Мол, в некоторые старые времена жил богатый князь-нойон; был он великий воин и багатур* [* От монгольского слова "багатур" и происходит русское "богатырь". Естественно, смысл слова тот же.— Здесь и далее примечания автора.], известный от Китая до Тибета. Долго обхаживала его некая девица, очарованная мощью и статью багатура, а может быть, его бесчисленными стадами и славой. А багатур, что тут поделать, совершенно не хотел иметь дела с этой девицей и отказывал ей, одновременно увлекаясь другими девицами и дамами.
Оскорбленная девица пожаловалась своей бабке, а бабка эта была старая ведьма, которая погубила уже многих людей. И так сердилась девица, что даже не захотела приворожить к себе багатура, как предлагала ей бабка, а хотела только уничтожить гадкого "обидчика", который посмел ее не захотеть.
— Ладно,— сказала бабка,— я за тебя отомщу! Но после гибели багатура ты не сможешь три года иметь дела ни с одним мужчиной!
Девица согласилась — так ей хотелось погубить негодника, отвергшего ее любовь. И вот однажды багатур увидел в степи огромное колесо от арбы. Это колесо, высотой со взрослого мужчину, делалось из цельного ствола лиственницы: находили дерево вот такого диаметра, распиливали поровнее, придавали колесу форму как можно более точного круга, а в центре делали квадратную дырку для тележной оси. Весило такое колесо килограммов сто пятьдесят, и арбу с двумя такими колесами могли тащить по степи, безо всяких дорог, только могучие волы — неторопливые, но невероятно сильные животные. И вот такое колесо покатилось прямо на героя легенды...
Хорошо, что герой, как всякий степной воин, всегда был готов к любым событиям: ездил на коне, ведя второго в поводу, и на этом заводном коне держал сумку, полную припасов и еды на случай долгого пути. В те времена мужчина должен был жить так, чтобы в любой момент отправиться в путь хоть за тысячи километров, провести в степи хоть месяц, хоть два.
Долго скакал от этого колеса багатур. День скакал, два скакал, меняя под собой лошадей, ведя свободную лошадь в поводу. Ел вяленое мясо из сумки, пил воду, наклоняясь с коня, когда пересекал речные броды. На второй день скачки стали спотыкаться кони, да и сам багатур стал уставать, а колесо так и катилось. Понял багатур, что или он уничтожит проклятое колесо, или оно уничтожит его, собьет с коня, раздавит своей тяжестью.
Долго думал багатур, как можно справиться с колесом, и придумал только одно... Вырубил он кол, ускакал подальше от колеса, уже не жалея коней, и вкопал этот кол возле высокого камня. Коней отпустил в степь, а сам забрался на камень и стал ждать. Подкатилось колесо, но не может забраться на камень, так и ездит вокруг. Багатур долго следил за колесом, а потом прыгнул на него, схватил руками, поднял, и надел четырехугольным вырезом на кол. Не всякий смог бы поднять такую тяжесть, точно надеть на кол маленький вырез... Багатур, на свое счастье, смог.
Вроде бы продолжало крутиться это колесо, как будто слышался багатуру человеческий голос... Или только чудилось ему это от страшной усталости? Во всяком случае, уехал он сразу подальше и проспал на голой земле весь остаток этого дня и всю ночь до утра. А наутро приехал к колу и увидел — на кол нанизана старая ведьма, бабушка преследовавшей его девицы. Кол вошел ей сзади в поясницу и вышел спереди, выше груди. Любой человек давно был бы мертв, но ведьма всю ночь умирала и никак не могла умереть, потому что для смерти ведьме нужна козья шкура или специальные заклятия и нужно передать кому-то свою силу.
Страшные проклятия шептали ее губы, губительные знаки делали ее руки, ужасное выражение стояло в выпученных от муки глазах. А багатур натаскал сухого дерева, свалил вокруг кола и поджег, не дожидаясь смерти страшной женщины.
Такая вот легенда, которой тоже можно верить или не верить, принимать ее всерьез или не принимать — это как вам будет угодно. Но такая легенда есть, и она заставляет меня по-другому воспринимать и "сказки некультурного народа", которые рассказывались еще так недавно, всего тридцать или сорок лет назад.

Г л а в а 9
МУРАВЬИ
Это не простые насекомые...
Г. Уэллс
В некоторых районах Сибири есть любопытное поверье — что в ночь на Ивана Купалу можно разоблачить ведьму или ведьмака. Для этого нужно пойти в лес, когда уже стемнеет, и произвести там кое-какие действия...
Естественно, молодежь еще и проверяет, не расцвел ли папоротник... Как известно, цветет папоротник раз в сто лет, и если даже расцветает, то вся нечистая сила в лесу охраняет его изо всех сил, и сорвать цветок папоротника непросто. Есть, правда, и другая версия, насчет того, что цветет папоротник каждый год, но вовсе не всякий папоротник, а только совершенно особые кусты, на особых болотах, и там найти эти цветущие папоротники не так просто — тем более, уж их-то нечистая сила оберегает особенно ревностно.
В одних местах верят в одну версию, насчет цветения папоротника раз в сто лет, в других — принимают другую, насчет его частого цветения, но везде верят, что цветок папоротника — это приворот, и если у парня или у девушки окажется такой цветок, он или она могут приворожить себе любимого человека. Так что интерес к цветку папоротника у молодежи всегда велик, какую бы версию ни принимали в этой местности.
В тех местах, о которых я рассказываю, под большим сибирским селом Боготолом, цветущий папоротник ищут каждый год. Молодежь, то есть молодые, но взрослые парни и девицы лет по 20—25, подростки и даже дети лет с 8—10 устраивают настоящую процессию. И родители отпускают детей, потому что знают — пойдет большая толпа, с ребенком ничего не приключится плохого, а впечатлений у него будет невероятное количество.
Идти надо тихо, стараясь не шуметь и ничего не говорить. Случается, ребенок распустит язык, но тут же ему прилетит подзатыльник, и он живенько научится держать язык за зубами, раз надо.
Сначала молодежь проверяет, не расцвел ли папоротник. На памяти живущих он ни разу пока не расцвел, и тогда можно переходить ко второму пункту программы. Вся процессия, десятки человек, идут к заранее присмотренному муравейнику. В каком муравейнике набирать муравьев, не имеет значения, лишь бы это было сделано в ночь на Ивана Купалу, и потому важнее всего присмотреть заранее муравейник, чтобы не шарахаться ночью по лесу в поисках, и важно захватить с собой какой-нибудь плотно закрывающийся сосуд. В наше время используется обычно стеклянная банка, а в старину брали берестяной туесок с плотно прилегающей, хорошо подогнанной крышкой. И набирали муравьев полный сосуд.
Теперь самое главное и самое страшное: надо прочитать молитву у порога предполагаемой ведьмы и одновременно напустить муравьев на ту стену дома, где висят образа. Какую молитву читать — известно, но мой информатор не стала мне ее пересказывать, уточнила только, что молитву эту знает. Так что молитва — не такой уж секрет.
Почему нужно выпускать муравьев именно на ту стену, где образа, почему именно на стену, и почему именно муравьев, а, скажем, не пчел и не земляных червяков? На эти вопросы у меня нет ответа — таков обычай, и все! Полагается выпускать именно муравьев, именно на эту стену, и именно в ночь на Ивана Купалу, и именно после молитвы. Обычай требует именно таких действий. И считается, что если обвинение против колдуньи или колдуна ложное, то ничего не будет; а если там и правда живут ведьмы и ведьмаки, то из дому выскочит черная кошка, упадет столб, на котором держатся ворота, или будет еще какой-нибудь недвусмысленный знак.
Нет-нет, я знаю — ведьм не бывает, а затея с муравьями — вообще совершеннейшая чушь. Но есть у меня информатор, на глазах которой эта народная ловушка для ведьм сработала! Было это не так уж давно, в конце 1950-х годов, когда Лидия была еще не доктором наук, а маленькой деревенской девочкой и с упоением принимала участие в сборе муравьев и запускании их на дом предполагаемой ведьмы. А в деревне тогда жил некий странный и неприятный человек, фамилии которого я тоже называть не буду — может быть, его потомки и сегодня живут в Красноярске или в деревнях под Боготолом, и они вполне могут не иметь никакого отношения к непочтенным занятиям этого человека.
Но главное — стоило прочесть установленную молитву, запустить муравьев на стенку, где у добрых людей висят образа, и в доме вдруг раздался страшный рев, не человеческий и не звериный. Никогда не слышали подростки ничего ужаснее этого рева, а тут еще из дома пулей вылетела черная кошка. Огромная, глаза мечут молнии, сиплый мяв вырывается из пасти! Между прочим, никогда не было в этом доме никакой кошки — ни черной, ни любого другого цвета.
А эта кошка кинулась на детей, и мало осталось тех, кто спустя мгновение не мчался по улице, стараясь как можно быстрее очутиться от кошки на безопасном расстоянии. Долго ли гналась кошка за людьми, я не знаю, и никто не знает. Никого она не догнала, это факт, и, очень может быть, и не собиралась догонять — главное было распугать и разогнать свидетелей. Впрочем, видели собравшиеся достаточно и выводы сделали определенные.
В старину считалось вполне естественным, если уличенную ведьму сжигают вместе со всем ее домом, но в наше просвещенное время так, конечно же, не поступают. И этот странноватый человек, в доме которого раздавался страшный рев и выскакивала эта кошка, благополучно жил себе дальше в деревне. Что относились к ему еще более настороженно, чем раньше,— это вроде бы естественно, но и репрессий никаких не было.
Вот, собственно, и вся история.

Гл а в а 10
СТУК В ЗАИНДЕВЕЛОЕ ОКНО
То как путник запоздалый
К нам в окошко застучит.
А.С. Пушкин
Среди прочих народных поверий есть и такое: что душа умершего первые дни после смерти не отлетает сразу, а какое-то время находится тут же, возле живых. Через девять дней душа уходит, но не совсем, и возвращается через 40 дней. Возвращается и иногда просится впустить ее в дом. Например, стучится в окно или в дверь. В народе полагается в таких случаях ругать последними словами эту сущность, и считается, что она после этого исчезает.
Мне кажется несколько странным и способ прогонять душу — казалось бы, известно, что матерщина придумана какими угодно силами, только не добрыми и не светлыми. Несколько удивляет, почему душа умершего родственника, отца или матери, должна уходить в другой мир под аккомпанемент "А пошел ты...". Мне как-то казалось до сих пор, что умерших родителей можно было бы проводить и более любовно или уж, по крайней мере, вежливо. Но так полагается, и большинство сельских жителей неукоснительно выполняют обычаи и традиции.
Четыре года назад у нашей подруги Лидии произошло несчастье — умерла мама. Событие это ожидали давно, но, как вы понимаете, все равно событие трагичное. Собралась родня и на сорок дней. В этот год было особенно много снега, а когда выносили старушку, разгребли широкий проход от дверей дома к дороге, отбрасывая снег к стенам избы. И теперь окна выходили буквально на снег.
В полутемной комнате сидела Лидия и ее двоюродная сестра, женщина в жизни не очень преуспевшая и к тому же употреблявшая спиртные напитки. Разговор шел как раз вокруг этих народных представлений, и вдруг в одно из окон — сильный стук! Лидия прекрасно слышала этот стук, но как-то очень уж ей не хотелось признаваться в этом: и очень далеко от привычных представлений, и все-таки жутко. Проще сделать вид, что не слышишь.
— Лида, слышишь, стучит! Я сейчас скажу ей...
Сестра стала подниматься со стула.
— Да что ты выдумываешь?! Нет никакого стука!
— Как это "нет"?! Стучала ведь...
— Да никто не стучал, не выдумывай...
Так сестры препирались еще какое-то время, пока не раздался новый стук — да такой, что Лидии показалось — сейчас вылетит стекло и мороз ворвется в комнату... И не только мороз.
— Что, и сейчас ничего нет?!
— Не слышу...
Но сестра уже подбежала к окну и выкрикнула душе все, что заставляет кричать народная традиция. Сестры и дальше препирались, был стук или не было, но что важнее — стук больше не повторялся.
Спустя год Лидия была в родной деревне и созналась:
— А знаешь, вроде бы и правда тогда был стук...
— А я будто не знаю! Конечно, был стук в окно... Мать твоя пришла, надо было ее гнать, как обычай велит.
Вот и разбирайтесь, кто тут прав: доктор наук, живущий в красноярском Академгородке, или не очень образованная женщина, злоупотребляющая спиртными напитками. У меня нет готового ответа на классический вопрос, кто тут прав в этом непонятном деле.

Гл а в а 11
ПЕТУХ, НАКАКАВШИЙ НА ДЕНЬГИ
Воробушек же тем временем сел на подаренную чернильницу, нагадил в нее (я не шучу)...
М.А. Булгаков
Среди множества способов гадания на жениха есть совершенно фантастические. Например, девушка в полночь идет к баньке и всовывает в предбанник голую попу (честное слово, я не шучу). Считается что через некоторое время ее должны погладить, и если погладят мягкой и нежной рукой — то и замужество получится удачным. А если за попу потрогают мозолистой и грубой лапой, то и замужество будет грубым и неудачным, со сплошными разочарованиями.
Большую часть способов гадания на жениха я пересказывать не буду — если даже редактор это пропустит, читатель уже сам обвинит меня в попытке рассказывать какие-то непристойности, чуть ли не гнать клевету на русский народ. А что народ — это исключительно богоносец и чуть ли не свят— у нас, кажется, скоро станет то ли официальной государственной доктриной, то ли официальным поверьем... трудно сказать, как точнее.
Расскажу только один совершенно достоверный случай, когда девица последовательно убила пятерых парней. Нет, она делала это не специально! Девушка уверяла, что была страстно влюблена в каждого из них... Так страстно, что готовила для каждого любовный напиток, ведьминский настой, который должен был приворожить парня к девушке. И напиток действовал! Парень увлекался в ответ, ребята сходились, за троих из них девушка выходила замуж; а через короткое время парень почему-то умирал.
Дело в том, что в состав любовного напитка входили и... фекалии влюбленной девушки. В фекалиях находились яйца редкого вида глистов, поражающих человеческий мозг. Яйца попадали в организм обожаемого парня, попадали в его мозг, и вскоре бедняга умирал. Диагностировали ему инсульт, и само разбирательство дела возникло именно потому, что и родственники погибших, и милиция стали как-то недоумевать — почему умирают от инсультов совсем молодые, до тридцати лет, парни, и притом все до единого — возлюбленные одной и той же девицы. Вроде бы и девушка — никак не типаж фильма ужасов, и причин для убийства никаких, но мрут ведь парни один за другим, это же факт.
Ну и провели малоаппетитную операцию — эксгумацию трупов, тщательнейшим образом проверили — а не отравили ли парней каким-то редким ядом. Хватило ума полезть и в мозг... Еще раз повторяю — случай это подлинный, при всей своей невероятности.
На фоне такого рода историй способ гадания на жениха, о котором пойдет речь, может показаться совершенно невинным, каким-то младенческим. И уж, во всяком случае, в высшей степени интеллигентным: ни фекалий, ни задниц, все приятно и обтекаемо.
Для гадания в избе возле печи насыпается горка золы, горка зерна, ставятся плошка с водой и зеркало. И в избу пускают петуха...
Если петух станет копаться в золе — значит, муж будет пролетарий, работяга.
Если станет клевать зерно — будет у тебя, донюшка, богатый муж.
Вот если петух станет пить воду — вот тут беда! Значит, муж будет алкоголик...
Особенно плохо, если петух, войдя в дом, встанет перед зеркалом и затеет всячески прихорашиваться — муж будет, как выразилась бабушка, "местный щеголь", то есть задавака, кривляка, несерьезный человек. В Сибири говорят еще — "картинщик".
Так вот, Лене, моей ученице, гадала бабушка в деревне Косачи (кстати, не так уж далеко от Балахтона)... Лену я знаю очень хорошо — она слушала мои лекции, когда меня еще не выгнали из Красноярского университета* [* Специально уточняю — выгнали меня вовсе не за то, что я приходил пьяный на лекции, и не за то, что обрывал юбки студенткам. А "за политику" — меня выгнал клан, преступления которого в народном образовании Красноярска я пытался вы вести на чистую воду. И за поддержку нового губернатора, А.И. Лебедя.]. Это — одна из самых способных и если это важно — то самых красивых девушек, которых я когда-либо учил.

Тут, наверное, имеет смысл оговорить: только самые наивные люди считают, что красивые девушки не бывают умницами, и наоборот. Опыт жизни не подтверждает этого, наоборот. Красивые девушки — это девушки с хорошей генетикой, и, как правило, они умны.
Разумеется, точно так же и очкастые худосочные умники, по моим наблюдениям, выдуманы сочинителями фильмов 1950-х годов. Умные, талантливые мальчики, как правило, неплохо развиты физически или, по крайней мере, легко овладевают физической культурой, их легко научить работать руками и так далее. Организуя экспедиции и проведя в них немало лет, я убедился — два-три интеллигентных мальчика без особых усилий громят пять-шесть пьяных деревенских хулиганов — при том, что и опыт мордобоя у них меньше, и уж, конечно, меньше готовность решать проблемы таким способом. Просто интеллигентный мальчик и физически сильнее дикого, и лучше владеет своим телом, и уж, конечно, он настойчивее, активнее, ответственнее.
Так вот, Лена одна из самых способных и самых красивых моих учениц, и в этом нет противоречия. Лене гадала бабушка, когда ей (Лене, а не бабушке) было 15 лет. И обе остались несколько удивлены результатами... Потому что петух для начала прошелся по золе, но на золе не остался. Потом он разбросал ногами зерно, несколько раз клюнул и наконец накакал на зерно и стал запивать съеденное.
И встал этот петух перед зеркалом... Причем вовсе он не ограничился тем, что прихорошился, гордо прошел, поводя крыльями. Этот петух решил, что в зеркале сидит другой такой же петушара, и принялся орать на воображаемого соперника, хлопать крыльями и все пытался клюнуть сидящего в зеркале враждебного ему петуха, налетал на него, колотя в зеркало грудью. Словом, ужас...
Вообще-то, во время гадания полагается сохранять молчание. Считается, что пока петух гуляет по избе, предсказывая девичью судьбу, все должны сидеть тихо, никак не влияя на петушиные действия. Так и сидели: Лена, ее младшая сестра, ее мама, бабушка и бабушкина подруга. Сидели, пока петух не начал налетать на собственное изображение, и тут-то сил уже ни у кого не стало...
По словам Лены, "смеялись — это не то слово! Мы просто ржали". В общем, веселья было много, но Лена так и не поняла тогда, какого же мужа сулит ей судьба, а спустя четыре года, уже взрослой девушкой, познакомилась с парнем, который с 15 лет работал на железной дороге слесарем, но там не остался.
Несколько раз он мог составить неплохое состояние — но всякий раз по какой-то причине отказывался от такой перспективы.
В его жизни было несколько запойных периодов, но как-то все проходило, в конечном счете.
И последние сомнения отпали у Лены, когда в компании Саши запели песню, которую я позволю себе привести полностью — я ведь не уверен, что все читатели эту уличную песню знают, а если и слыхали — то помнят.
У бабушки под крышей сеновала.
Красавица молодка проживала.
Не знала и не ведала греха,
Пока не увидала петуха.

Увидевши красавицу-молодку,
Наш петя изменил свою походку.
Он ножками затопал, затопал.
Он крыльями захлопал, захлопал.

Ах, кука-кука-кука-кукареку,
Пойдем с мной, красавица, за реку.
Там свежий воздух, теплая водица,
Растут там кукуруза и пшеница.

А за рекой подставил он ей ножку,
Испортил он красавице прическу.
Поплакала, погоревала птичка, птичка, птичка,
А через год снесла она яичко.* [* В некоторых вариантах поют почему-то: "А через девять дней снесла яичко".]

Мораль всей этой басни такова:
Все девушки, миледи и мадам,
Не верьте вы качинским парням.** [** Кача — это приток Енисея, в месте ее впадения в Енисей и построили в 1628 году острог Красный Яр. "Качинские парни" — это, соответственно, парни из местной красноярской Таракановки — районов частной застройки вокруг Качи. Именно "качинские парни" фигурируют в песне только потому, что Лене исполнили эту песню не качинские, а происходящие из какого-то другого района. В наши времена пели честнее: "Не верьте вы, красавицы, парням" — так сказать, всем парням, безотносительно к их месту проживания.]

Песня, что и говорить, далека от изящества и больше всего подходит, по-моему, не для того, чтобы привлекать, а чтобы пугать до полусмерти юных дев — вот, мол, что с тобой будет, если затеешь с нами иметь дело! Прямо как в любимой песне капитана Крича:
Не верь ему, юная дева,
При сердце своем золотом,
Он бросит тебя ранним утром,
И груз будет в трюме твоем! [3]
Но молодежи часто нравится эта непритязательная песенка, и я слышал ее первый раз еще где-то году в 1966, совсем мальчиком.
И под эту похабень про бедную птичку-курочку Саша стал так танцевать, изгибаться, показываться, что Лена сразу же мысленно увидела того, давнего петуха, давно съеденного в деревне Косачи!
Все последние сомнения у девушки если и оставались — тут же оказались преодолены, и Лена уже не сомневалась — вот он, суженый. Трудно судить, конечно, что это — действительное предсказание судьбы или то, что психологи называют "самосбывающийся прогноз",— когда человек организует свою судьбу в соответствии с прогнозом, порой сам того не замечая.
Но, во всяком случае, удивительное совпадение судьбы Саши, мятущейся души, и поведения петуха в избе — это факт. И что брак, насколько я могу судить, успешен — это тоже факт.

Глава 12
МУЖСКОЙ МОНАСТЫРЬ
Когда разверзлись небеса
И с визгом ринулись оттуда,
Сшибая головы церквам
И славя красного царя
Новоявленные иуды.
И. Тальков
Еще в начале XIX века на берегу Енисея, в 12 километрах выше города, поставили мужской монастырь. На 1918 год планировалась постройка новой церкви. А до того, в 1912—15 годах, построили новые каменные здания трапезной и общежития. Так он и стоял, жил своей жизнью вплоть до эпохи, когда в Российской империи не завелись существа, венчавшие священника с кобылой и расстреливавшие монахов. Кто говорит, что этих существ ввезла в пломбированном вагоне германская разведка. Кто подозревает, что их вывели в специальных лабораториях масоны и запустили в Россию — примерно так, как злые люди ловят хорька и запускают в курятник к "любимому" соседу. Есть сторонники другой версии — что бесноватых "строителей нового общества" уже полтора тысячелетия выращивали и наконец вырастили в еврейских местечках на погибель народа-богоносца.
Все это, конечно, очень увлекательные версии, и любой скучный, опирающийся на факты анализ проигрывает каждой из них. Во-первых потому, что сразу исчезает элемент увлекательного детектива, веселой игры в поиски внешнего врага. Во-вторых, исчезает масштаб. То ли дело мировой заговор, длящийся тысячелетия, игра спецслужб в масштабе земного шара, а не какие-то скучные глупости, придуманные на коммунальных кухнях небритыми, опухшими от пьянства личностями.
А в-третьих, исчезает возможность переложить на внешнюю силу свой позор — потому что стоит поднять документы, почитать хоть кое-что — и оказывается, что сбивали кресты с храмов, рубили топорами иконы и гадили на алтарь люди с очень русскими и очень народными фамилиями: Иванов, Петров, Сидоров, а то и люди с фамилиями Крестовоздвиженский и Вознесенский, то есть явные поповичи. А советские власти, закрывая монастыри и церкви, истребляя священников, не всегда шли против воли народной; было немало случаев, когда власти только выполняли требования "народных масс".

<< Предыдущая

стр. 3
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>