<< Предыдущая

стр. 4
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Но так или иначе, а в начале 1920-х "по просьбе трудящихся" монахи были сосланы, а в здании монастыря для начала устроили склад зерна — эдакий сибирский вариант элеватора. Потом, перед войной и сразу после нее, в нем стояла воинская часть, а позже здание монастыря превратили в Дом механизатора.
Город разрастался, придвинулся вплотную к монастырю, и этот двухэтажный каменный дом оказался на окраине города. В нем стали располагать дома отдыха— разные, и с подчинением разным ведомствам. Во всяком случае, двухэтажное здание монастыря если и простаивало, то недолго. Бывали небольшие периоды, по нескольку месяцев, когда дом переходил из рук в руки и не принадлежал, по сути дела, никому. Тогда здание какое-то время стояло обшарпанное, заброшенное, и хотя всегда оставался сторож, фактически в него легко мог войти кто угодно.
В те же 1960-е годы, когда монастырь окончательно стал домом отдыха, на провеваемых всеми ветрами ярах стали строить красноярский Академгородок. Вообще-то, первоначально был даже проект разместить Сибирское отделение Академии наук СССР под Красноярском... В этом случае Красноярск сыграл бы такую же роль, какую сейчас играет Новосибирск как "град всея сибирской науки". Но для реализации этой идеи строить городок надо было не на террасах высотой 80 метров над Енисеем, а внизу, у реки,— как раз там, где располагаются сейчас дачи крайкома. Естественно, такой проект был отринут— ведь пришлось бы побеспокоить таких почтенных людей! В итоге главный наукоград Сибири разместили под Новосибирском, чтобы не волновать никаких почтенненьких и богатеньких людей, а красноярский Академгородок, намного меньше новосибирского, разместили в таком месте, где зимой ледяные ветра выдувают тепло из квартир и чуть ли не сдувают идущих на работу сотрудников академических институтов. Когда в декабре или в феврале несется белая стена ветра и снега, когда ветер дунет посильнее и люди начинают хвататься за деревья и кутаться в воротники, останавливаться, чтобы переждать порыв, истории про девочку Элли, которую унесло вместе с фургончиком, кажутся вполне правдоподобными.
Академгородок расположился прямо над монастырем; тропа, круто ведущая от Академгородка вниз, на берег, называется Монастырской тропой, а ручеек, сбегающий от 16-го дома вниз и впадающий в Енисей возле бывшего монастыря,— Монастырским ручейком. На месте 6-го дома Академгородка стояла когда-то часовня, далеко видная и с самого Енисея, и даже с правого берега, то есть километров с трех-четырех.
И множество жителей Академгородка знакомо со зданием монастыря, а "академовские" ребятишки в разные периоды безвременья, когда монастырское здание оказывалось без хозяина, забирались в него и играли там, как всегда любят играть дети на стройках, в развалинах и других небезопасных, но увлекательных местах.
Но вот тут-то начинается нечто не очень обычное... То есть ничего плохого ни с кем из красноярцев в этом месте не случилось, но зато очень многие испытали, скажем так, сложные ощущения. То есть среди отдыхающих в доме отдыха большая часть никаких особенных переживаний не имела, но некоторые рассказывали мне о приступах внезапного и ничем не мотивированного страха, вдруг охватывавшего их,— и вовсе не обязательно среди ночи.
Например, одна дама вдруг почувствовала себя плохо, как будто кто-то за ней следил, прямо на территории дома отдыха, возле берега Енисея.
— Как будто следил кто-то страшный?
— Ну да... Как бывает в страшном сне — знаешь, что где-то здесь прячется чудовище, хоть и не знаешь, кто это... Страшно, бежишь со всех ног, а сам не знаешь, от чего. А тут вдруг такое же, но только наяву.
Примерно такого же рода переживаниями, хотя и не так ярко выраженными, делились проводившие время в доме отдыха.
А что касается детей, забиравшихся в здание... Тут у меня есть сведения о двух компаниях; одна из них — компания "академовских" ребятишек, гулявших в этом районе в начале 1980-х. Подростки много раз проходили мимо здания, но войти в него им было бы неприятно, и они этого так и не сделали. Не то чтобы страшно... это сильно сказано. Но здание чем-то отталкивало их, и они в него так и не вошли. Поскольку это компания моей жены и ее тогдашних подружек, я могу судить о происшествиях того времени и об ощущениях подростков довольно полно.
Примерно в это же время мы с моим близким другом побывали здесь же вместе со своими детьми. Идея была такой: поехать в выходные дни вместе с детьми 4—5 лет, показать им лес, горы, пещеры, реки — словом, окрестности города, в котором они живут. Это было развлечение и для детей, и для их пап. Так вот, в 1982 году мы с Андреем Г. стояли у этого самого здания монастыря. Дети прыгали возле машины, а папы двинулись на разведку — можно ли провести их внутрь, показать сам монастырь?
Скажу коротко — чувствовали мы себя, как в ярко выраженном плохом месте,— чувство угнетенности, взгляда в спину, напряжения; ощущения, что здесь где-то затаился кто-то большой и страшный, во всяком случае, кто-то очень неприятный, не принадлежащий нашему миру.
Уже преодолевая себя, вошли мы в само здание... и очень быстро его покинули: было там крайне неприятно, куда сильнее, чем рядом со зданием. А дети? Мы решили, что стены очень ненадежны, потрескались, что не ровен час рухнут, и что детей вести туда опасно. И мы тут же уехали в другое место, показали детям Монастырскую пещеру — что тоже было увлекательно.
Что сказать по этому поводу? Всякие неясные ощущения — это, конечно, не строго документированные факты и не результаты научного эксперимента. Но ведь и мы с другом — не девочки-подростки, пошедшие гулять без папы и мамы. В 1982 году нам было по 27 лет, и каждый из нас разменял не один полевой сезон — порой в довольно сложных условиях. Нервы? Страхи городского человека? На моих глазах Андрей Г. прыгал со льдины на льдину, держав руке сумку с пойманными хариусами* [* Хариус — рыба, близко родственная форели, и, на мой взгляд (вернее, мой вкус), гораздо вкуснее европейской форели.]. Публикую эту историю в первый раз — потому что, вообще-то, мы с Андреем тогда решили, что нашим мамам и женам вредно знать подробности именно этой рыбалки, и многие годы хранили память об этих скачках по льду только два человека — Андрей и я. На всякий случай уточняю — рыбу ловил Андрей, я же мало способен к этому занятию и только курил возле таскавшего рыбину за рыбиной Андрюхи, развлекая его беседами. Так что геройствовал, прыгал по льдинам он один, я тут совершенно ни при чем.
Летом того же 1982 года мы с Андреем и нашими детьми стояли на берегу Енисея, а в лесу, метрах в трехстах от нас, рявкал медведь — зверь проверял ловушки, поставленные Андреем на мышей, но всякий раз, когда он совал лапу в ловушку за мышью, а она оказывалась пустой, он и медведь выражал недовольство. Лодка же ушла на левый берег Енисея, и мы стояли вчетвером на пустом галечном пляже и ждали, что произойдет раньше: приедут за нами на лодке или раздраженный медведь выйдет на берег поинтересоваться, кто это шатается по его территории. И я помню, как хорошо вел себя Андрей, пока мы выясняли — прыгать в воду при появлении зверя или пойти на него с дикими криками, попробовать отпугнуть. На всякий случай уточняю, что происходило это хотя и на берегу Енисея, но очень далеко от Красноярска, под селом Предивное, в 120 километрах к северу от города.
Так вот, и общение с медведем, и прыжки со льдины на льдину мы пережили куда легче, чем при осмотре здания монастыря.
Еще об одной компании подростков, забредших в здание монастыря, я тоже осведомлен довольно точно, потому что в эту компанию входили дети нескольких моих знакомых. В 1992 году, когда бывший дом отдыха наконец-то опять сделался мужским монастырем (хочется верить, что уже окончательно) и временно стоял бесхозным и еще неотремонтированным, подростки влезли в него и стали бродить по зданию. Впрочем, "стали бродить" — это сильно сказано, потому что дальше двух первых комнаток они не продвинулись.
Дело в том, что в первой же комнате монастыря топилась печка... Стоял мартовский морозец, и в здании было так же холодно, как снаружи, даже холоднее из-за стен. Никаких дров не было ни в печке, ни возле нее. А от печки, тем не менее, шел поток устойчивого печного жара.
— Так что, было холодно или шел жар от печки? — спрашиваю.
— В том-то и дело, что все одновременно... Зимний холод, мороз, а почему-то ощущение, что от печки идет жар. И в печке шумит пламя, завывает в трубе, трещат березовые дрова, потрескивают сами кирпичи от жара...
В общем, звуки топящейся печки — самые обычнейшие звуки, если бы не мартовский морозец и не отсутствие дров в этой бог знает сколько времени не топившейся печке. И ощущение жара, проистекающее вообще уже неизвестно откуда, потому что жара-то от печки на самом деле никакого не идет.
В следующую комнату зашли сначала мальчики и тут же выскочили обратно: возле стены комнаты растекалась черная лужа, на поверхности которой налипли какие-то волокна, какой-то пух... как если бы лужа долгое время стояла в безлюдной комнате, постепенно застывая.
— А может быть, это была совсем не кровь? Может быть, это был застывший битум?
— Может быть... Мы не проверяли, мы почти сразу ушли.
— Но у вас-то самих было какое впечатление?
— Ну, какое... То самое! Мы, девочки, сразу хотели убежать, мальчишки еще немного подождали, послушали...
— И что?
— Ваня слышал, как кто-то спускается по лестнице со второго этажа. Может быть, никто и не спускался... Мы никто больше не слышали, но все ему поверили и убежали.
— Ну и кто там мог быть, по-вашему? Может быть, просто бродяга, и он вас боялся еще больше, чем вы его?
— Ой, да все что угодно могло быть, только мы Уже не разбирались... там вообще было очень неприятно.
Такая вот история, и объяснений ей я вижу по крайней мере три.
Первое. У советских людей чувство подспудной вины за разрушение церквей и монастырей все-таки сохранялось. Как ни убеждали их и как ни убеждали они сами себя, что все в порядке, а где-то на уровне подсознания знали они, что далеко не все в порядке, не все так лучезарно, как им хотелось бы. Вот это подсознательное чувство вины, тщательно подавляемое раскаяние и вызывало соответствующие душевные состояния и сложные душевные переживания возле здания монастыря.
Хотя это объяснение совершенно не подходит для поведения подростков, если уж на то пошло: они-то порой и не знали, что перед ними здание монастыря, они искренне считали его зданием дома отдыха.
Второе. Все заброшенные здания непременно становятся местами, в которых не очень приятно находиться. Это касается даже чисто промышленных сооружений — стройплощадок, гаражей и так далее. На их развалинах происходит больше странных и неприятных вещей, чем хотелось бы.
Судя по всему, в священных местах эта закономерность сказывается еще сильнее, чем в любых иных. Вспомним хотя бы странные события, происходившие на развалинах церкви в селе Балахтон. Может быть, на оставленных человеком развалинах церквей и монастырей охотнее всего поселяются "другие хозяева"? Те самые, о которых писал граф Алексей Константинович?
И, наконец, третье. Совсем недалеко от здания монастыря находятся крайкомовские дачи — те самые, на которых одного красноярского "демократа" и его дочку ожидали приключения, связанные с "мохнатыми дяденьками" (об этом я писал в другом выпуске нашей "Жути") [4].
Почему надо считать, что своеобразные ощущения людей связаны именно с монастырем? Может быть, все гораздо проще — в лишенное святости место, переставшее находиться под покровительством небесных сил, проникли совсем другие существа, из совсем другого заведения? Как раз с крайкомовских дач? Там-то для появления бесов организовано все необходимое.
Какое из предположений более верно, мне трудно судить, и я с удовольствием выслушал бы мнение любого из наших уважаемых читателей. Самому же мне не приходит в голову решительно ничего больше.

Гл а в а 13
НА СТАРОМ ПРИИСКЕ
Труд этот, Ваня, был страшно громаден,
Не по плечу одному.
Н.А. Некрасов
— Смотри! — подтолкнули Валеру в бок, ткнули пальцем куда-то в освещенное луной пространство.
В неверном свете луны стало видно, как переступают лошади, везут что-то или кого-то на телегах. Шли лошади, шли люди возле телег — понурые, словно бы усталые. Все это шествие было — Валера ясно видел и людей, и лошадей, но в то же время их как будто и не было — все они были одноцветные, как бы черно-белые и полупрозрачные, и сквозь людей и лошадей, сквозь телеги с грузом ясно были видны сосны и откосы берега.
Странное дело — ночь была ясная, лунная, а шествие оставляло странное впечатление— словно бы там, где двигались люди и лошади, шел мелкий осенний дождь.
Валера Босс, житель деревни Береговая Таскина, на всю жизнь запомнил это шествие и рассказал мне о нем летом 1986 года при обстоятельствах вполне романтических.
Валера Босс не захотел учиться. В 14 лет он пошел работать — возить на телегах сено. В 19 лет получил первый срок. В 23 — второй, а вообще сидел четыре раза, и всякий раз за "преступление против личности". А теперь он пастух и часто бывает в лагере нашей экспедиции. У нас ведь интереснее, чем дома.
Меня он почему-то уважает и любит. Мама уверяет, что это он чувствует родственную душу. Может быть...
Вот раз вечером ребята устроили шум, поймали музыку по радио и танцуют. Валера Босс сидит у костра, пьет чифир. На кружку он берет полпачки чая, и это еще не крепкий чифир. Крепкий — это когда пачка на кружку. Мы беседуем с Валерой о жизни. Он зовет меня "Борода", как и все в деревне,— при том, что бороду я отпустил впервые в жизни и борода еще короткая.
— Ясное дело, им тут плясать хочется...— с пониманием, солидно говорит Валера Босс.— Мы-то с тобой, Борода, люди немолодые, нам посидеть, выпить важнее.
В какой-то мере это Валера намекает, что неплохо бы выпить остатки спирта, предназначенного для пропитывания найденных костяных изделий (часть этого спирта мы уже выпили). И добавляет, развивая тему:
— Немолодым, им посидеть и погутарить важнее. Мы с тобой небось тоже и плясали, и девок щупали... А теперь что? Наше дело тихое, свое отгуляли...
В этом есть своя забавная сторона, потому что мы с Валерой — полные ровесники и родились в один месяц одного года. В июле 1986 года нам исполнилось по тридцати одному году.
Но кончается, конечно же, тем, что я приношу спирт, мы тихо разливаем его и выпиваем в задумчивости. Я рассказываю Валере о своем намерении провести разведку по правому берегу Енисея, и вот тут-то Валера рассказывает мне эту историю. Не пугает, не отговаривает, а просто рассказывает, как мог бы рассказать про рыбное место или про плохие, неудобные места под лагерь.
— И часто такое встречается?
— Я только однажды видел, врать не буду... Но люди говорили, там бывает.
"Там" — это напротив современной деревни Береговая Таскина, на правом берегу Енисея, где когда-то были золотые прииски. Говаривали, что в старину, два века назад, мыли золото в золотистых песчаных откосах речки Кузеевой, но к середине XIX века рассыпное золото исчезло, и чтобы добыть оставшееся, не хватало усилий старателей с лотками.
Нужно было уходить на несколько километров от берега Енисея, в глухую комариную тайгу, и там долбить глубокие шахты в твердой скальной породе, делать от них горизонтальные штольни, вынимать породу с глубины. Штольни делались узкие, в них не было вагонеток, и породу приносили к устью шахты в мешках. Наверху сидит человек, спускает веревку, и к ней привязывают мешок.
— Тащи!
И мешок вручную поднимают на двадцатиметровую высоту: так быстрее, чем если каждый со своим мешком будет карабкаться по грубо сколоченным лестницам. По этим лестницам рабочие только поднимаются и спускаются сами, два раза в сутки. На рассвете — подъем под барабанный бой, и вниз, в шахту. В середине дня долгий перерыв, часа два,— обед поглощается без спешки. А потом опять в глубь горы, уже до позднего вечера,— ведь в шахте не имеет значения, есть свет или солнце давно уже зашло. Все равно в шахте работают при свете лучинки. Тратить свечи или масляные факелы — это дороговато, и в штольнях горят просушенные сосновые щепочки. В темноте ушибся, не можешь ходить? Заболел от сырости и плохой пищи? Отлеживайся, хозяин прокормит, но денег за потерянные дни уже не получишь.
Наверху работа приятнее, да и оплачивается лучше. Это ответственная работа! Те, кто внизу, только выламывают породу из стенок штольни, сваливают ее в мешки, выносят к шахте. А наверху породу для начала дробят огромными молотами. Это не очень ответственная работа, потому что все, что делают специально подобранные здоровенные мужики, это обрушивают пудовые молоты на камни, превращают их в мелкое крошево. Но и они могут заметить матовый блеск самородка, выцепить крупный кусок золота из жилы. Уже за этими мужиками установлен надзор и сами они следят друг за другом. Установлено, что сколько бы ни весил украденный самородок, хозяин платит вдвое против его стоимости, если ты заметишь вора и донесешь. Кто-то хотел украсть золота на сто рублей? Выгнать вора, не заплатив ему ни копейки за прежнюю работу! А бдительному товарищу запишут двести рублей и, может быть, даже выдадут— уже чтобы не ослаблять стукаческого энтузиазма остальных.
Потом породу несут на лотки, вываливают на наклонный желоб, стоящий вдоль самой реки. На этот желоб пускают воду с таким расчетом, чтобы она уносила камень и оставляла более тяжелый металл: ведь золото в три, в четыре раза тяжелее вмещающей его породы.
На лотке работают доверенные хозяев, опытные рабочие. Они хорошо обеспечены, живут не в бараках, а в домах; им невыгодно воровать золото, им гораздо выгоднее делать богатыми тех, кто хорошо платит им за труд и за лояльность.
Но и эти люди порой не в силах удержаться, и какой-нибудь самородок матово блеснет в последний раз, исчезая под рубахой или в кармане. Так что и тут слежка, слежка и слежка.
Приказчики хозяина самолично извлекают золото, складывают его в мешочки, уносят. Каждую неделю в теплое время года прииск дает пуд или два золота. От этого не лишатся сна владельцы несравненно более продуктивных приисков под Североенисейском или на реке Амыл, на юге Красноярского края. Но и такой скромный прииск может давать очень неплохие доходы. Надо только уметь организовать производство, на что нужны и опыт, и капитал. И нужно уметь довезти драгоценный металл до места — то есть до Красноярска. Поэтому золота не скапливают слишком много, отправляя увесистые мешочки раз в несколько дней.
Никакой закономерности! Только один человек принимает решение об отправке золота — сам хозяин или заменяющее его лицо. Этот человек внезапно, как сочтет нужным, вызывает к себе двух или трех казаков:
— Время. Сейчас повезете золото.
Именно так— вот сейчас. Вошедший в контору не вернется в казарму, он тут же возьмет все необходимое и тут же уедет в Красноярск. Уезжать можно двумя путями. Удобнее всего переправиться через Енисей на пароме, потому что тогда казаки сразу переправляются с лошадьми. Но это и откровеннее всего — вдруг среди ночи заработал паром, переправил троих вооруженных и лошадных... Сразу понятно, куда и зачем они отправились! И если недобрые глаза разбойников уже наблюдают за прииском, кто мешает им сделать засаду на единственной дороге, ведущей из Павловщины в Красноярск?!
Лучше уплывать на лодке. На огромной реке мелькнет маленькая лодочка, пройдет почти незаметно под берегом. Уже добравшись до Юксеево, казаки налягут на весла, переправятся через Енисей. Они знают, в какие ворота постучать, и через полчаса после стука выедут оттуда верховые, поскачут туда, куда следует. Но и этот путь небезопасен, потому что наблюдать ведь можно не за самим прииском, а за двором агента хозяев прииска— того, кто дает лошадей и отправляет в не очень дальний, но очень напряженный путь.
Не очень часто, но случалось, что казаков, везущих золото, грабили. Вот что должны были проклинать разбойники, так это пароходы на Енисее. Потому что на пароходе золото мгновенно оказывалось в полной безопасности, а грузили золото прямо тут же, напротив прииска. Шум парохода слышен издали. Тем более, пароход никуда не торопится: и времена такие, что люди еще не привыкли торопиться, и слишком многое надо взять в деревнях, лепящихся вдоль Енисея по его обоим берегам. Пароход зайдет в Предивное, потом подойдет к Береговой Подъемной, на левый берег. Потом пошлепает опять к правому берегу, к причалу деревни Кузеевки. Потом опять на левый, к Юксеево. И только потом пароход направится выше по реке, в сторону Красноярска. Если на прииске нет до него никакого дела, пароход просто даст гудок, поприветствует хозяев прииска и пойдет дальше. А если надо отправить что-то на пароходе, тогда на воду быстро спускают лодку; если лодка не успеет выйти из-за острова, пока пароход еще здесь, придется стрелять в воздух. Тогда на пароходе будут знать, что скоро покажется лодка, и колеса начнут работать в замедленном режиме. Так, чтобы пароход только держался на месте, а не продвигался вперед.
Вот и лодка. Казаки поднимаются на пароход, и если из лесу или с островов за ними даже наблюдают — дело дохлое. За всю историю енисейской навигации не было случая, чтобы пароход захватили разбойники. И казаки теперь будут не скакать, меняя лошадей и шарахаясь от каждого куста, а ехать в комфорте, спать себе в каюте, ожидая прибытия. Если пароход переполнен и нет особого доверия к попутчикам, никто не мешает им сдать мешочек с золотом с рук на руки капитану.
Но и начало навигации, убившей романтику большой дороги на приисках, не отменило грубых, жестоких законов жизни самого прииска. И в самом конце XIX, и в начале XX века всякого, кто уходил с прииска, полагалось тщательно обыскивать. И мужчин, и женщин, и чуть ли не детишек шмонали самым тщательным образом. Впрочем, без "чуть ли"! Был случай, когда золотой песок пытались вынести между пеленками младенца...
Все так же на прииске стояла вооруженная охрана, все так же все наблюдали за всеми, и все так же полагалось за всякий донос платить вдвое от стоимости чуть было не украденного золота.
И все так же полагалось раз в пять лет сжигать здание конторы: лес не стоил ничего, построить контору стоило нескольких десятков рублей да двух недель времени, а вот как ни тщательно собирали каждую крупинку золота, а всякий раз в сгоревшей конторе собирали до фунта, то есть до четырехсот граммов золота.
Прииск на реке Кузеевой работал почти до конца 1930-х, пока золотоносные породы не истощились окончательно. Как ни удивительно, на этом прииске работали не рабы, и там не было лагеря. Работали вольнонаемные, очень часто местные, включая и женщин. Труд не механизировали, и он оставался каким угодно, только не женским; но после колхоза любой труд и где угодно казался уже райскими кущами. Один житель Береговой Таскино, запойный мужик по кличке Колчак и с почти забытым именем Васька рассказывал, как работники прииска ухитрялись выносить кусочки золота и слитки. Под кусочками золота я имею в виду золотые песчинки, сдавленные в единый комок — так и сдавленные, прямо в пальцах. Вот, по словам Колчака, такие кусочки и выносились с прииска.
Я стал было говорить Колчаку, пятидесятилетнему Ваське, про обычай давать двойную стоимость украденного за донос. Но, оказывается, такого обычая при Советской власти не было, и как ни пыталось начальство внедрить своих стукачей в среду рабочих, рабочие как раз проявляли большую солидарность в деле обворовывания прииска и друг друга чаще всего не выдавали.
Колчак рассказывал довольно жуткую историю про обормота, который заложил нескольких воров. Работал он просто так— за еду. Ночью тихонько вставал с нар, уходил в контору, и там сразу стучал и ел. Простенько так... Балбеса без труда вычислили и ночью закопали живым тут же, в бараке: выкопали яму прямо в проходе, в земляном полу, засунули в эту яму связанного, спеленатого веревками человека, засыпали яму, и когда все сто пятьдесят человек прошли по этому месту, выходя из барака, от перекопа не осталось ни малейшего следа. Вошел человек в барак — и никогда из него больше не вышел.
Что характерно — все сто пятьдесят работников знали о казни, знали в лицо убийц, но не донесли. А это ведь были вовсе не уголовники, не профессиональные преступники. Большинство — трудолюбивое, приличное крестьянство из зажиточных деревень в долине Енисея. И ссыльные, но тоже в большинстве из раскулаченных. Быстро же привили им типично криминальное мировоззрение!
— Ну ладно... Ну, наворовали золота, а как же вынести? Ведь обыскивать-то обыскивали всех...
И тут, к моему удивлению, Колчак смущенно ухмыляется, хихикает и чуть ли не переминается с ноги на ногу.
— Гляди, Михалыч... Гляди, тут одно место оставалось... Которое, хи-хи, у баб главное...
Я впериваюсь в глаза Колчака — правильно ли я понял?!
А тот опять хихикает и кивает.
— Не сомневайся, Михалыч, я точно знаю. Так моя мать делала, бабка тоже. Я тебе не лажу гоню.
Не буду спорить, какое место главное у баб, но, во всяком случае, способ выбран оказался безошибочно: при Советской власти прииск работал лет пятнадцать и закрылся перед самой войной 1941 года. И ни разу ни одну женщину, выносившую золото во влагалище, не задержали! Просто никому не пришло в голову проверить и там...
Прииск существует и сегодня, но теперь на правом берегу нет ни дорог, ни деревень. В 1960-е их признали "неперспективными" и "слили" с более перспективными на левом берегу. То есть, говоря попросту, население перевели на левый берег, а сами деревни забросили. Быстро пришлось забросить и поля, и луга на правом берегу — добираться до них стало очень уж долго и дорого. Теперь на местах, освоенных русскими людьми еще в XVIII веке, опять вырос лес. Настоящая темнохвойная тайга восстановится не скоро, лет через сто пятьдесят,— ведь кедры, ели и пихты должны расти под пологом осин и берез. И сегодня непролазный кустарник и частый березняк царит там, где всего сорок лет назад колыхались спелые хлеба, громыхали телеги, возвращался вечерами скот, теплый хлебный дух поднимался в воздух от печей.
Можно найти и сами развалины деревень, и остатки кладбищ. По совершенно непостижимой причине дом, оставленный хозяевами, всегда менее долговечен, чем кресты на кладбище. Дома давно развалились, превратились в совершенные руины, а вот дерево креста поет под рукоятью ножа — крепкое, твердое, сухое.
Есть и развалины прииска, в нескольких километрах от берега. Сохранились даже лотки, в которых промывали золото, хотя и здание конторы, и дома для начальства, и бараки рабочих — все развалилось напрочь, что называется — вдребезги. Пустое место, заросшее осинником и березняком, протоптанные скотом тропинки — наконец-то правый берег стали как-то использовать в хозяйстве, выпасают совхозных бычков. И среди всего этого,— крепкие, трапециевидные в разрезе лотки, примерно по грудь человеку. Дерево лотков поет под рукоятью ножа, вызывая неприятную ассоциацию с деревом крестов на кладбище.
Чуть ниже по реке — груды отработанной породы, громадные холмы высотой в несколько человеческих ростов. А выше по реке — входы в старые разработки: вертикальные колодцы, черные провалы земли. Вроде бы никаких следов пребывания здесь человека, но почему-то и среди белого дня находиться в этом месте неуютно. Классические симптомы — ощущение взгляда в спину, чувство присутствия здесь кого-то... Не очень понятно, кого именно, зверя или человека. Но присутствия кого-то, кто ходит вокруг или же затаился и смотрит, смотрит... То ли просто смотрит, потому что ему интересно, то ли выжидает своего часа... знать бы, какого.
Характерно, что было все это задолго до того, как я услыхал рассказы о нравах прииска. Стоя на территории прииска в 1983 году, я и понятия не имел что где-то здесь похоронен заживо человек. Не знал я и о странных процессиях в лунные ночи. Но было неуютно, и кончилось тем, что в жерла шахт мы с товарищем не полезли. Сначала-то, когда мы планировали эту поездку в Юксеево, у нас была такая идея — спуститься вниз и походить по дорогам старых добытчиков золота, ощутить в полной мере атмосферу старого прииска. Но тут как-то ослабела, а постепенно, к вечеру, и вовсе исчезла наша решимость, и в шахты мы так и не полезли. Зря? Очень может быть, что и зря, но я как-то не жалею задним числом. Походы в пещеры вообще оставляли у меня двойственные ощущения. С одной стороны, очень интересно. С другой — нечего делать человеку в чуждом ему "нижнем мире", где обитают совсем особые существа.
Вот и тут у нас возникла какая-то подспудная, не выраженная в словах уверенность, что совершенно нечего делать нам в этих заброшенных штольнях.
Спустя год мой товарищ, тоже Андрей (фамилию не буду называть), был на прииске снова, с другим партнером, своим старым другом из Новосибирска, Валерой (к Валере Боссу этот Валера, конечно же, не имеет совершенно никакого отношения). Они совсем уже собрались полезть в штольню, даже приняли немного для храбрости и начали раскручивать веревки. Но стоило им подойти к зияющему жерлу шахты, как вдруг Валера поднял палец:
— Что это?!
И оба явственно услышали мелодичный звон и глухой стук, как будто несколько кайл колотили в стенку штрека. Звук был тем более невероятным, что если бы и правда в штольнях сейчас кто-то работал, то никак не мог доноситься до поверхности такой сильный и чистый звук. С минуту слышалось все это, потом сменилось каким-то то ли шорохом, то ли бормотанием.
Парни стояли у жерла, еще меньше уверенные, что им надо лезть туда, в глубину. Новые звуки! Полное впечатление, что кто-то шел по главному штреку, выходил к ведущему наверх вертикальному колодцу шахты. Шел, пыхтел — нес что-то увесистое. Грохот — на каменный пол сбросили загремевшие по нему куски камня, словно породу в мешке.
У ребят как-то сразу нашлись очень важные и срочные дела — необходимо стало осмотреть еще раз снаряжение, проверить оружие, а там уже наступил вечер, и стало поздно лезть в шахту. Уйти сразу же было бы для парней совсем неправильно; получалось, что взрослые, сильные мужики, научные работники, таежники испугались каких-то непонятных звуков в жерле рукотворной пещеры!
Они уже и не очень хотели ночевать на прииске, но сразу уйти, воспользоваться последним светом, чтобы добраться до берега, было бы "потерей лица", и Валера с Андреем стали организовывать лагерь.
Нет, в эту ночь не произошло никаких страшных и жутких событий! Никто не поднялся из шахты, не восстал из безымянной могилы, не шуршал таинственно в кустах; никакая сущность не прицепилась к друзьям и не помешала им сидеть до рассвета, пить чай и вести неторопливые беседы. Но ведь и спать ребята почему-то не стали, так и сидели до утра, и ушли с прииска с первым светом. Потому что ночью место вызывало, естественно, еще большее напряжение, чем днем.
А совсем под утро, когда начал сереть восток, вроде бы что-то даже слышалось друзьям: то ли пение, то ли бряцание лошадиной сбруи, то ли тележное пение колес, шум согласного движения.
Это вообще удивительное свойство всякой земли: если уйти в сторону от деревни, сесть под дерево, под стог сена или просто на лугу, если долго сидеть и слушать, то рано или поздно вы услышите какие-то звуки. Это может быть чье-то дыхание, невнятная речь, звуки движения по дороге, крики животных, какие-то еще звуки, происхождение которых бывает непросто определить. Но по ночам земля как будто отдает накопленную в ней память, и другое дело, что в большинстве мест в этой памяти нет ничего ни плохого, ни опасного. Вот здесь, на прииске, память земли была очень уж явной и к тому же какой-то зловещей.
Насколько мне известно, мои друзья больше не бывали на прииске, и рассказывать об этом уже нечего.
Кое-что я слышал все от того же Колчака — странноватого мужика, вечно живущего в мире одному ему видимых сущностей, в мире своих мыслей и переживаний. Трудно сказать, что получилось бы из Колчака, каким бы был человеком, родись он в другой среде, получи он воспитание и образование хотя бы на уровне городской мещанской среды. Но Васька, которого уже и жена называла не именем, а по кличке — Колчаком, родился и вырос в запойной деревне, и суждено ему уже до конца жить не совсем той жизнью, какой ему, наверное, хотелось бы.
И поэтому ему не всегда верится: в его рассказы про паром, на который заходят лошади с телегами, люди с мешками и паром трогается, идет через реку, а сквозь него видна река и острова на ней. Такие истории иногда рассказывает Колчак, и не только под влиянием выпитого. Но как знать — действительно видит он что-то, пока остальная деревня мирно спит, или просто бродит в нем какое-то ощущение другой жизни? Смутное переживание чего-то, что лежит вне прозы обычной деревенской жизни, и это ощущение выплескивается у Колчака в сочиненные им истории?
Скажу по совести — этого я не могу сказать наверняка.

Глава 14
МЕСТА "ИМПЕРАТОРА ТАЙГИ"
Помяни, Господи, русских людей, аще приняли погибель от руки врагов Твоих.
Молитва Русской православной церкви за рубежом
Странные люди в лесу
В 1960-е годы некоторые люди, совершенно независимо друг от друга, рассказывали о странных встречах в лесу. Судя по всему, такие встречи происходили и раньше, но тогда о них не говорили, а тут языки постепенно развязывались.
Встречи эти происходили на западе и на юге Красноярского края, в очень красивых живописных местах — в лесостепи, на берегах невероятно красивых озер и речушек, в горной тайге. Всегда эти встречи происходили днем, при ясном свете солнца, и совершенно не обязательно встречались с кем-то неизвестным по одному — многим встречам было по два и по три свидетеля. Бывало, что и к рыбакам, и к охотникам, и просто к отдыхающим на озерах в красивой, интересной местности подходили не знакомые никому люди.
На этих людях была странная несовременная форма: эдакие белые кителя, охваченные ремнями наперекрест, фуражки с двуглавым орлом, портупеи. Современными были разве что полевые сумки. Эти люди появлялись вооруженными, они несли винтовки, а в кобурах торчали револьверы несовременного образца.
Эти люди подходили к отдыхающим, заводили с ними разговоры, порой даже пытались помогать. Скажем, один такой как-то помог вытянуть сеть с рыбой двум парням, а потом с ними вместе вытаскивал из сети рыбу. Это были совершенно материальные личности; им можно было пожать руку, и рука отнюдь не проходила сквозь их тела. Порой они ели и пили, в том числе пили водку с моими информаторами. Один из таких даже пытался ухаживать за девушкой из туристического отряда, но не понравился ей и ушел неизвестно куда.
Вообще у этих людей была только одна неприятная особенность — они приходили неведомо откуда и уходили неведомо куда. Ну, и странная форма, странное оружие. Напомню: времена были идиллические, тихие, и большинство жителей Советского Союза не только не думало ни о каким таком ином мире, но принципиально не верили в него — так полагалось. Еще меньше думали советские про то, что в Гражданскую войну 1918—22 годов могли воевать не только красные, и совсем не думали о том, как должны были выглядеть эти люди. То есть не то чтобы советские не понимали — были и такие люди в Сибири... но просто никто об этом как-то не задумывался.
И некоторые принимали встретившихся им людей за актеров, участвующих в съемках кинофильма, другие — за участников какого-то костюмированного действия — скажем, похода по местам боевой славы. Находились и такие, кто считал этих людей солдатами какого-то тайного, засекреченного подразделения, скрытого в недрах горной тайги.
Но вот компетентные органы полагали совсем иное... Я знаю это совершенно точно, потому что в одной из археологических экспедиций, приезжавших каждое лето из Питера, как-то очень хорошо прижился интересный мужик, следователь по особо важным делам краевой прокуратуры. Первый раз приезжал он в экспедицию после того, как археологи совершенно случайно чуть не наткнулись на Белую Юрту...
Сейчас молодежь даже уже не помнит легенд про Белую Юрту, а еще в 1980-е годы этих легенд ходило очень много. О происхождении Белой Юрты рассказывали разное — и что возникла она на месте лагеря особого назначения, заброшенного после смерти Сталина,— мол, некоторые зеки, которым идти было некуда, остались в лагере и стали приспосабливать его для своей уже свободной жизни. По другим данным, возникла, разрослась Белая Юрта на месте избушки лесника из беглого лагерного контингента. По третьей версии первые беглецы прибились к кочевникам, которые каждое лето ставили священную белую юрту в определенном месте (откуда и пошло название). Мол, первые беглецы, избегавшие встречи с любым представителем закона, встретились с тувинскими шаманами и стали сотрудничать с ними, а говоря попросту, прислуживать им — рубить дрова, охотиться, таскать воду, а за это им позволили тут жить. Это потом уже русские лагерные беглецы срубили настоящие избы, чтобы можно было жить в Белой Юрте и зимой.
Какая версия правдивее — не имею никакого представления. Но, во всяком случае. Белая Юрта, если верить слухам,— это такая горно-таежная республика уголовников — эдакий сибирский вариант Запорожской Сечи. Принимают туда, собственно говоря, всех — если человек пришел туда сам, значит, было кому ему рассказать, куда идти. Случайный человек в Белую Юрту не придет, а если вдруг и придет, мгновенно станет ясно, насколько он там случайный. Но если уж попадает туда человек, то или он всю оставшуюся жизнь проживет в Белой Юрте и никогда не выйдет даже за околицу, или выйдет только в составе отряда, идущего на серьезное "дело". То есть и тут имеется, конечно, контингент, который ходит в большой мир и возвращается, но в этот контингент входят или очень "авторитетные" люди, или те, кто находится в большом доверии у этих "авторитетных".
Так что даже из знающих о существовании Белой Юрты узнают дорогу в нее и поселяются в ней или бежавшие из лагерей, или те, на ком висели разные расстрельные статьи. Те, кому жизнь в ненаселенной тайге казалась безопаснее и лучше, чем жизнь в большом городе, где на каждом углу продаются булки, но и милиционеры тоже стоят на каждом углу и очень мешают жить этому кругу лиц. Тем более мешают, если твоя физиономия уже висит на перекрестках с духоподъемной подписью: мол, разыскивается милицией за совершение особо опасного преступления, просьба сообщить, если знаете местонахождение, если видели, но имейте в виду, что опасен...
Ну так вот, мы-то, тихие археологи, далекие от всех этих ужасов, узнали про Белую Юрту случайно. Была старая идея — сделать археологическую разведку в горных районах Хакасии. Забегая вперед скажу, что такую разведку потом провели, и с великолепным результатом. Но тогда, первый раз, машина шла в неизведанное — и собственного опыта не было у курганных археологов, и занять не у кого — никто до них в этих местах не работал. В таких случаях нужны проводники, и далеко не случайно археологи стали беседовать с охотниками и рыбаками. Но совершенно случайно вопросы о дороге задавались именно тому из охотников, который что-то знал о Белой Юрте, да к тому же обладал каким-то извращенным чувством юмора. И археологи имели на картах пометки, что вот примерно там-то лежит такое место, Белая Юрта, и в него хорошо бы попасть, потому что там всем приезжим очень рады.
Целый день машина рвала резину и надрывала двигатель на кошмарных горных дорогах; день уже клонился к вечеру, когда на дороге, прямо посреди заросшего травой полотна, увидели костер, а возле него двух жутких оборванцев. Начальник велел остановиться, вышел и, подойдя к оборванцам, вежливо спросил, далеко ли до Белой Юрты и правильно ли ни в нее едут.
— Тебе надо в Белую Юрту? — нехорошо прищурился оборванец.— Тут до тебя один вот тоже спрашивал...
И оборванец кивнул на булькающий котелок.
— Мы вот тебе сейчас покажем, как туда проехать,— так же свирепо просипел второй.
Коля К. внезапно обнаружил, что один оборванец в сапогах, обходит его и вот-вот окажется между ним и машиной и что в руке у оборванца финка. Одновременно он обнаружил, что прямо в живот ему уставился ствол крупнокалиберного ружья. Скажем совершенно откровенно: до сих пор никто толком не знает, почему этот, с ружьем, не выстрелил сразу, пока Коля К. совершенно не был к этому готов. Начни они действовать сразу, и для них вполне реально было бы захватить машину, перебить и разогнать археологов — ведь их хоть и было пятеро, но археологи совершенно не были готовы к такому повороту событий.
Но оборванцы промедлили и почему-то дали Коле К. убежать, прыгнуть в машину. Шофер, много чем рискуя, развернулся на дикой скорости, стал делать километров сорок в час на дороге, больше похожей на просеку посреди нехоженой тайги. И только тогда загремели выстрелы; в брезентовом кузове образовалась огромная дыра. От деревянного борта полетели щепки, и одна из этих щепок ранила в бедро парня-студента. Но обошлось этой не очень страшной жертвой — рана заросла через неделю, а больше пальбы по машине не было, и единственно что плохо — сорвалась, не начавшись, разведка, для которой долго экономили продукты и подгадывали время.

"Наш опер"
Вот после этой истории и слезного заявления, написанного в ближайшем отделении милиции, в лагере и появился человек, которого в экспедиции вскоре будут называть фамильярно — "наш опер" и отношением которого к экспедиции будут гордиться. Он снял со всех официальные показания, посочувствовал раненому, покрутил пальцем у виска Коле К. ("до бороды дожили, а не знаете, к кому можно, к кому нельзя соваться..."), а с охотником, склонным к шизофреническим шуткам, побеседовал так, что тот пришел извиняться и плакал, причем плакал натуральными слезами.
Кроме того, "нашему оперу" очень понравилась экспедиция, образ жизни археологов и особенно ведение неторопливых бесед за чаем в вечернее и ночное время. То есть "наш опер" вовсе не бездельничал; за какой-то месяц он сделал несколько рейдов по горам, застрелил одного и привел с гор в наручниках трех довольно неприятных субъектов, причем с одним из них пришел в лагерь экспедиции, с арестованным общаться запретил и держал его связанным и скованным в глубоком шурфе. Но и сам устал смертельно и как только выставил охрану из доверенных археологов, завалился спать и проспал довольно долго. А потом достал из шурфа подопечного и увел его, так и не объяснив, что за птицу раздобыл и где такие еще есть.
Занимался он и еще какими-то довольно загадочными делами, а чувство юмора у "нашего опера" порой приближалось к чувству юмора того легендарного охотника. Хорошо помню, как подъехал он на грузовичке к раскопам в самом конце работы.
— Данилыч* [* Отчество, конечно же, изменено.], подбросишь, до лагеря?
Шофер грузовичка замахал руками, что-то забормотал с искаженной физиономией, но "наш опер" тут же закивал:
— Какие вопросы! Поехали...
Хорошо, что первыми в кузов прыгнули Коля К., начальник экспедиции, и ваш покорный слуга. Страшно подумать, что было бы, запрыгни первыми впечатлительные девочки, потому что в кузове лежал тронутый разложением труп с размозженным черепом, с горлом, перерезанным от уха до уха, и распоротым животом (внутренности "наш опер" аккуратно собрал в ведро, а само ведро так же аккуратно закрепил в кузове между старых покрышек).
С трясущимися губами брали мы "нашего опера" за грудки:
— Ты... Ты, гад, что же ты делаешь, а?!
— А что?! Вы же еще и не таких копаете, мужики...— невинно округлял глазки "наш опер".
И надо сказать, что мотания его по горам, возня с подозрительными трупами дали результаты: уже осенью, по первому снегу, "наш опер" провел даже целую операцию: было много машин и много людей, были даже вертолеты, а в горах довольно долго стреляли.
"Наш опер" вернулся очень довольный, долго рассказывал, какое это хорошее оружие, карабин, и какие опустошения сеет он в рядах неприятеля, и посоветовал проводить археологическую разведку: "Теперь можете идти хоть завтра".
Вести разведку в этом году было поздно, но на следующий год ее провели, и как я уже говорил — разведка дала великолепные профессиональные результаты. Ехали мы в разведку с некоторым смятением духа, но никто и не подумал тревожить нас в краю великолепных лилово-сиреневых панорам, густых багровых закатов и ароматов разнотравья. Только однажды наткнулись на труп, скорее даже скелет, пролежавший в траве бог знает сколько времени. "Наш опер" скелет этот видел, осмотрел зубы, обрывки одежды и процедил с полным пониманием, но без особенных эмоций: "А, вот ты куда девался..." Но кто девался и откуда, объяснений мы не получили.
Так вот, "нашему оперу" явно понравилось в экспедиции, бывал он у нас часто, а что до его постоянных и непредсказуемых исчезновений и появлений, так мы к этому быстро привыкли. Ну что поделать, человек такой и работа у него такая. А раскопки, работу в поле и особенно полуночные разговоры жизни и о науке с кружкой чая в руке он действительно очень любил, и говорить с ним было интересно.
Людьми в странной форме "наш опер" живо интересовался и неукоснительно беседовал со всеми, кто с ними встречался. Похоже, он часто пропадал в лесу, надеясь на такую же встречу, но вот ему решительно не везло, не попадались ему самому люди в странной форме и со странным оружием. О том, кто могут быть эти люди, ходило много разных домыслов, но если кто-то и считал их пришельцами из другого мира, то такие поповские мысли, чуждые историческому материализму и марксизму-ленинизму, он уж точно держал при себе и только при себе. И когда "наш опер" связал этих людей с бандой Соловьева, трудно описать всю меру нашего изумления — что моего, что Коли К., что еще одного мужика, завхоза экспедиции.
Обстановка была крайне романтической: примерно час ночи, тихие равнины в свете луны, аромат скошенных трав, реки и леса, светлая лента дороги, уходящая вдаль, силуэты палаток на фоне мерцающего от луны неба. Мы четверо не спали, пили чай и разговаривали вполголоса, потому что лагерь давно уснул, а завтра надо было на работу. Обсуждали "этих, странных", и завхоз, очень увлекавшийся НЛО, все пытался убедить нас — мол, это все инопланетяне. Изучают нас, "работают под людей", а поскольку их планета, видимо, находится далеко, то и получают они сведения о землянах с опозданием на несколько десятилетий. Потому и появляются в такой странной форме...
Тут-то, как я понимаю, и не вынесла душа поэта... то есть "нашего опера". И проворчал он, что интересуются ими вовсе не в его конторе, а в другой фирме, посерьезнее, что неужели мы сами не видим — это же люди из банды Соловьева, и что ему ведено с ними поговорить, а хорошо бы и договориться.
Некоторое время мы молчали, как пришибленные. Ощущение и впрямь было такое, словно "наш опер" вдруг вынул из-под скамейки суковатое полено и шарахнул нас им по голове. Не говоря ни о чем другом, нам как-то и в голову не приходило, что он может иметь отношение к "фирме посерьезнее",— очень уж был дяденька приличен и никогда не вел никаких стукаческих разговоров о верности Родине и партии, праведности социалистического пути или о личностях "вождей первого государства рабочих и крестьян". Хотя, кстати говоря, именно с ним многие бы и пошли на такие разговоры!
А еще удивительнее было упоминание о Соловьеве и его банде, тем более о попытках о чем-то с ними "договориться". Потому что кое-что об этой банде мы слышали, но знали о ней немного. И было для нас крайне дико и само упоминание банды, и готовность кого бы то ни было вспомнить про банду в связи со странными людьми в лесу, и уж тем более о том, что кто-то хочет вступать с "этими" в переговоры.
Тем более, что попытки перевести все в материалистический план "наш опер" тут же беспощадно порушил:
— Данилыч, так это что, они до сих пор в горах сидят? Так, что ли?
— Ну что вы несете, мужики?! Какое там "сидят"?! Последний помер лет сорок назад...

Кое-что о банде Соловьева
Несомненно, необходимо рассказать о явлении, с которым волей-неволей приходится иметь дело.
...Все началось с того, что казак села Соленоозерного Иван Николаевич Соловьев воевал в армии адмирала Колчака. После поражения наших он ушел в свои родные места, в долину Белого Июса, думая заняться хлебопашеством или купить пару-тройку лошадей и заняться извозом. Неожиданно для него самого Ивана Николаевича арестовывают как бывшего колчаковца и увозят в Ачинск. Из Ачинской тюрьмы он бежит и тогда-то создает свой отряд.
Отряд И.Н. Соловьева, разумеется, отродясь не был ни в каком смысле бандой. В этом отряде в разное время было от 50 до 1000 человек, причем зимой отряд уменьшался — люди расходились по домам. Весной его ряды росли.
В сущности, не так уж много делал этот отряд последний сполох Гражданской войны. Вести правильные военные действия у Соловьева не было никаких сил, да он и не пытался очистить губернию от коммунистов. Число одних чоновцев в уездах, где действовал его отряд, превышало число его солдат в несколько раз. В масштабах двух-трех уездов, не более, его отряд мог одно: мешать продотрядам грабить крестьян, отнимать у них зерно и скот.
Причем не столько воевал с самими продотрядами, сколько нападал на ссыпные пункты, на обозы, везущие мясо забитого скота, железнодорожные станции и раздавал крестьянам то, что было у них отобрано.
На что он надеялся? Победить Советскую власть? Нет, на это он надеяться не мог. Мог, наверное, рассчитывать, что в центре страны, в самой Москве, в Петрограде, "что-то произойдет". Что что-то изменится само собой: или победит новое Белое движение (хотя откуда ему взяться?), или изменится, переродится сама Советская власть. Больше ведь надеяться было не на что. И основу его отряда составляли такие же, как он люди, или уже приговоренные Советской властью, или органически не способные жить под ней.
Идеология повстанцев хорошо передается буквально несколькими фразами из обращения Н.И. Соловьева "Ко всему населению", после начала массового взятия заложников: "Мы всегда полагали, что эта власть кроме обмана и жестокости, кроме крови ничего не может дать населению, но все-таки полагали, что правительство состояло из людей нормальных, что власть принадлежит хотя и жестоким, но умственно здоровым. Теперь этого сказать нельзя... Разве вообще допустимо, чтобы психически нормальному человеку пришла в голову мысль требовать ответа за действия взрослых у человека малолетнего...
Граждане, вы теперь видите, что вами управляют идиоты и сумасшедшие, что ваша жизнь находится в руках бешеных людей, что над каждым висит опасность быть уничтоженным в любой момент" (Ачинский филиал ГАКК, я. 1697, on. 3, д.18, л. 194).
К 1924 году стало очевидно, что сил воевать больше нет, что на помощь никто не придет: ни отряду Соловьева, ни всей России. А тут еще начался НЭП, обманная операция коммунистов, которая у многих посеяла иллюзии: может быть, режим все-таки... ну пусть не перерождается... ну пусть хотя бы обретает пресловутое "человеческое лицо"?!
Основная часть отряда разошлась, и на какое-то время их оставили в покое. Но могу сказать сразу — никто из бойцов отряда Соловьева не пережил 1930-х годов.
В начале 1924 года Иван Николаевич начал переговоры с коммунистами. Ему обещали амнистию и выдачу документа на свободное владение землей и на личную свободу.
4 апреля 1924 года Н.И. Соловьев должен был встретиться один на один с начальником Красноярского чона Зарудневым. Соловьев приехал вместе со своим заместителем и адъютантом, но они остались в стороне от места встречи. А самого Соловьева скрутили выскочившие из засады чоновцы, связали и чуть позже застрелили связанного. А его заместителя и адъютанта тоже убили. Этих людей похоронили местные крестьяне и поставили крест, но через три дня чоновцы опять приехали, выкопали трупы и неизвестно куда увезли.
Даты рождения Ивана Николаевича мы не знаем, православная церковь чтит нескольких Иванов, в разные месяцы года. В.А. Солоухин предлагает поминать Ивана Николаевича в день Ивана-воина, 12 августа. Разумная мысль, на мой взгляд.
Вот, собственно, и вся фактическая сторона дела.
Соловьев и его "банда" использовались для пропаганды на протяжении всей истории Советской власти, но в разное время пропагандировались по-разному. До войны 1941—1945 годов, даже до смерти Сталина — как невероятной силы восстание, своего рода прямое продолжение Белого движения.
Позже говорили об этом восстании более реалистично — как все-таки о локальном явлении, охватившем самые небольшие территории, и как о проявлении эдакой крестьянской тупости и косности, неумения понять громадье и величие планов построения новой жизни.
Но и в эту эпоху было в описаниях "восстания" явное преувеличение. На материале "восстания" Соловьева писался роман А.И. Чмыхало "Отложенный выстрел", снимался фильм "Конец императора тайги", и везде получалось, что Соловьев — это такой очень масштабный разбойник, пусть даже не чуждый рассуждений о смысле жизни и готовности понять гибельность своего пути в никуда.
В книге Чмыхало под эпиграфом "Под копытами отбившихся от стада трава заново не зазеленеет" (вероятно, писатель точно знает, кто именно "отбился от стада"? Похвально-с... Только верится с трудом) часты перлы типа таких: "...в селах вчерашним бандитам старались всячески помочь налаживать свое хозяйство" [5] или "Советская власть терпела банду, а терпела потому, что в ней были обманутые бедные люди. Ради них позволялось гулять Соловьеву столько времени" [5]. Может быть, в начале 80-х годов нельзя было писать иначе? Возможно, но и в последнем издании "Отложенного выстрела", откуда взяты цитаты, престарелый писатель не изменил ни слова.
Конечно, все это очень далеко от действительности, и реальную, не пропагандистскую книгу о событиях написал только В.А. Солоухин, уже в 1990-е годы [6]. "Соленое озеро" отличается от книги Чмыхало и от "Конца императора тайги", как отличается хорошая художественная публицистика от любой идеологической литературы.
А параллельно с рассказом о космически громадном злодее Соловьеве формировалась легенда о великом воине Аркадии Гайдаре. До войны, до конца сталинщины, было не очень реально поднять его на щит — слишком многие помнили, чем на самом деле был славен Аркадий Гайдар, никакой не воин и не боевой командир, а каратель и палач, даже своих пугавший невероятной жестокостью. Известно, что первым "подвигом" А. Гайдара в Сибири было убийство 148 казаков в окрестностях села Тасеево. И остальные его "подвиги" точно таковы же, а боевых среди них, как ни старайтесь, не найдете — их нет. Вот о совершенно грязных убийствах и истязаниях мирного населения, включая женщин и детей,— об этом свидетельских показаний очень много [6].
Взять хотя бы историю про то, как связанных хакасов, родственников тех, кто помогал отряду Соловьева, оставили на всю ночь на льду озера: чтобы назавтра, в свой день рождения, Голиков-Гайдар мог бы попраздновать: собственноручно их утопить.
Считается, что Голиков, исключенный из коммунистической партии и отправленный на лечение в Москву, никогда не подавал заявления с просьбой о реабилитации (воистину, свои же боялись). Но есть и поразительная версия, что все-таки однажды заявление он в ЦК подал, и Сталин собственноручно начертал на этом заявлении: "Мы его, может, и простили бы. Но вот простят ли его хакасы".
Но постепенно ушло поколение лично помнивших жуткие "подвиги" Голикова-Гайдара, и стало возможно обрушить на бедных подсоветских людей новый шквал пропаганды, рассказывая сказки про "героя гражданской войны" Гайдара. Создавалась новая легенда, своего рода культ нового советского "святого", обросший постепенно целым рядом назидательных деталей. Естественно, Гайдар противопоставлялся Соловьеву и назидательно-героически вел с ним, супостатом, сражения... А что сражения существовали только в воспаленном воображении пропагандистов, это уже второй вопрос.
И все места, где действовал Соловьев, были испещрены всякого рода названиями, связанными с Гайдаром: это "славное" имечко нам старались не дать позабыть. Именем Гайдара назывались школы, улицы и целые микрорайоны в новых поселках. Проводились конные и пешие рейды, которые поддерживали и военные, и местное начальство, потому что рассматривались эти рейды, как часть "патриотического воспитания молодежи". Что несравненно патриотичнее было бы провести подростков по местам, где прятался от Советской власти Соловьев и его люди, тогда никому не приходило в голову. А если и приходило, такие мысли не высказывались вслух.
Так что знать о Соловьеве мы, как нам казалось, знали. Но знали в основном то, что насовала нам в головы пропаганда и что нам позволяли о нем знать. Да и сведения были очень противоречивые.
В общем, тогда у костра мы поудивлялись, попо-жимали плечами, да как-то дело на этом и кончилось. "Наш опер" негромко и внушительно просил "об этом деле не распространяться", но "если что — сразу понимать, куда надо обращаться", и мы отреагировали невнятным мычанием и кивками. Он еще добавил, что на нас, людей образованных, он рассчитывает, и что будет хорошо, если мы сами соберем какие-то сведения...
Не знаю, собирали ли сведения мои тогдашние собеседники и передавали ли их в КГБ... Подозреваю, что нет. Вот что завхоз Андрей встречался с "этими", знаю точно. Спустя год на Круглом озере ловил он рыбу сетями (что запрещено) для прокорма нашей экспедиции, а тут к нему подошли двое "этих", вежливо поздоровались и спросили насчет рыбки. Андрей так растерялся, что чуть не спросил в ответ о здоровье Соловьева, потом предложил ведро рыбы... "Эти" рыбы не взяли, но охотно сделали по глотку из бутылки с портвейном, заели черным хлебом с тушенкой и исчезли в лесу, бросив что-то вроде "Прощевай, служивый!" Андрей так и остался с раскрытым ртом, долго не будучи в силах его закрыть.
Настучал ли он на этих людей, я далеко не уверен, но вот о чем не спрашивал, о том не спрашивал.
Я же именно с этих пор вообще стал интересоваться Соловьевым, и, пожалуй, именно на материале Гайдара и Соловьева впервые всерьез задумался о том, что же это такое — связь человека с землей. Тем более, возникла такая история, году в 1988...
Стоял я в магазине, на стене которого был вывешен плакат про борьбу за право носить имя Гайдара. Взгляд мой в ожидании очереди упирался в пыль на улице Гайдара, в расположенную напротив магазина школу имени Гайдара, а по радио неестественно приподнятыми голосами рассказывали про очередной рейд старшеклассников по гайдаровским местам Сибири и что-то уж вовсе сюрреалистичное про "романтику Гражданской войны".
И тут мое внимание привлекла маленькая скромная бумажка на стене магазина; это было объявление, что продается телка, и что хозяин дорого не возьмет. И подпись: спросить, мол, Соловьева. Тут только до меня вдруг дошло, что я стою в самом что ни на есть центре событий 1920-х годов: и сам Соловьев, и добрая треть его "банды" — как раз из этого села.
По радио все продолжали нести про Гайдара, бабулька спрашивала продавщицу: "Маша, а минтай в томате свежий?", но уже повеяло, повеяло над магазином какими-то совсем другими ветрами.
Если хочешь что-то узнать о местных жителях — магазин как раз очень хорошее место для этого занятия. И не прошло получаса, как я уже знал — Соловьевых тут полпоселка! И в том доме живут Соловьевы, и вон там, и еще дальше по улице Гайдара...
Я сходил по объявлению насчет телушки, вызвав страшное удивление Соловьева: покупать телушку мужик явно не собирается, так чего приперся?! Был он очень вежлив, этот справный деревенский мужик, даже напоил меня чаем и пытался вести беседы про археологию и вообще про науку, но откровенно недоумевал. Мне же хотелось посмотреть на настоящего живого Соловьева, и он меня даже разочаровал: таким обыденным оказался родственник столь знаменитого повстанца...
Я еще раза два заговаривал о Соловьевых и убедился — даже про "того самого Соловьева" в поселке знали! В смысле, знали не только официозную версию, про которую трепалось радио, но знали и то, что "тот самый Соловьев" имел близкую женщину, невенчанную жену, и от нее сына. Что характерно, никогда не отрекалась от Соловьева его женщина, так и сгинула в лагерях. А сын "императора тайги" вернулся из лагерей уже в конце 1950-х, взрослым человеком, порядка тридцати,— даже не очень молодым по представлениям своего общества. Прошлое и отца, и его самого (как говорили в те времена, "биография") сильно мешали бы парню, захоти он получить образование или уехать из Сибири. Но никаких желаний такого рода у него не было, и прожил он жизнь обычного рядового колхозника, по принципу: "дальше Сибири не сошлют, ниже крестьянина не поставят".
А вот внуки злого врага Советской власти Соловьева росли уже в другую эпоху и получили образование, войдя в состав уже совсем иного общественного класса. В семье отлично известно, чьи они потомки, из семейной истории не делали секрета ни от детей, ни от начальства, ни от общественности.
Для меня это было уроком, и каким! Можно, оказывается, раздуть биографию мелкого палача по убеждениям и многократного убийцы, раздуть саму его ничтожную личность, как надувают лягушек, вставив соломинку в задний проход, представить его, убогого, чуть ли не национальным героем. Можно галдеть про это ничтожество по радио и телевизору, называть его именем улицы и "бороться за право носить его имя" кружкам и школам. Но пена сойдет, потому что все это время Соловьевы живут себе на своей земле, в деревнях, основанных еще их предками. Косят сено, вскапывают огороды, продают и покупают телушек, рожают и выращивают детей, ложатся в ту же землю, стократ политую их потом и кровью. Сходит пена, и остаются люди на своей земле, продолжающие свою жизнь, свою историю, брезгливо сторонясь приблудных "прогрессенмахеров".
...А люди в странной форме все еще попадаются в лесу. Последний раз я слышал о них в 1994 году, когда двое "таких" пришли к бабке Александре на огород, завели разговор о погоде и об урожае. Бабка напоила их молоком и пожаловалась, что вскопать грядки ей уже трудно.
— Так мы сейчас! Мы-то здоровые, что бога гневить! — вскричали молодые люди и несколько часов вскапывали бабкин огород. Вскопали, с удовольствием поужинали, хлопнули по полстакана самогону и удалились в лес уже под вечер.
Кто они такие, я не знаю. Не знаю, откуда пришли эти люди, куда ушли и чем занимаются. Еще меньше я знаю, продолжает ли заниматься этими людьми ФСК или как там теперь называют эту контору.

Гл а в а 15
ФЕЛИКС КАМЕННЫЙ... ФЕЛИКС ЖЕЛЕЗНЫЙ...
— Попробуйте, Владимир Ильич, отличнейшая выпивка.
— Фу! И гадость же, гадость же, батенька!
— Почему же сразу "гадость"? Отличнейшее машинное масло...
Школьный анекдот 1960-х
Эта история — один из откликов на прежние выпуски нашей "Жути"... В одном из них мне доводилось писать про странные звуки, слышанные мной в красноярской школе № 10. Впрочем, приведу фрагмент собственного текста, чтобы напомнить суть дела читателю:
"Трудно объяснить иногороднему, какую роль играла в жизни Красноярска школа № 10. Ее директор, Яков Моисеевич Ша, говаривал порой, что все великие люди города оканчивали именно ее. Это, конечно, преувеличение, и даже сильное, но что школа играла роль совершенно исключительную — это факт. Образование, которое давала эта школа, было по уровню выше на порядок, чем в большинстве школ, и раза в два выше, чем в других центральных.
Но вот что печально — что право делать дело покупалось обычной советской ценой. Официальным шефом школы был крайком КПСС, а по всей школе висели какие-то отвратительные плакаты с призывами служить в Советской армии, вступать в комсомол, любить Советскую родину и так далее, и тому подобное.
А в двух шагах от школы стоял бронзовый бюстик Дзержинского.
С Яковом Моисеевичем я находился в самых замечательных отношениях и часто подменял его, когда Ша ездил в командировки — вел уроки истории в "его" классах. Не помню, почему возникла такая необходимость, но как-то я долго ждал его из Москвы — весь метельный февральский вечер. Из школы все давно ушли, и во всем здании остались я и техничка, жившая тут же, при школе. Это была одновременно техничка и сторож.
Эта техничка, надо сказать, давно была своего рода ведомственной гордостью Якова Моисеевича — это была совершенно непьющая техничка, и за это одно ей прощалось совершенно все. Например, эта техничка была не вполне вменяемой и иногда вела с посетителями всяческие странные разговоры — например, заводила длинную и совершенно невразумительную историю про какого-то мужика, который прислал ей из деревни свиной бок. Тетенька, впрочем, была совершенно не опасна — немного не все дома, и ничего больше.
В этот вечер она все бродила вокруг, все стирала несуществующую пыль, все вела со мной светские беседы, но вот о чем беседы — убей бог, совершенно не помню. Было еще не очень поздно, часов восемь вечера, но уже совсем темно и, кроме того, метельно, ветрено. Ветер выл как-то уж очень разборчиво — в смысле, очень уж легко можно было разобрать долгое метельное: „У-уубью-ююю...". И долгий вой, и рев без слов, но с оттенком такой злобы, такой ярости, что становилось просто жутко. А потом вдруг неприятный трескучий голос явственно произнес где-то в середине коридора: „Ну и чего тут приперся, пся крев?" Я был совсем один в „предбаннике" директорского кабинета — техничка вышла. Мне стало как-то неуютно, а тут еще в оконное стекло забарабанили пальцами, отбивая как бы лихой марш. Поворачиваюсь — как и следовало ожидать, никого. Да и кто бы стал стучать в окна второго этажа?
Стало неприятно, и я вышел в коридор. Опять пронзительный вой метели начал складываться в слова — в непристойную ругань по-русски и почему-то по-польски. Тут опять поднялась та техничка.
— Что, покою не дает? Не слушайте его, похабника!
— Кого не слушать?!
— Который воет! Подумаешь, это Зержинский! Слыхали бы, что он мне сулит, когда я тут одна мету! На что сманивает, поганец!
И страхолюдная тетенька кокетливо потупилась, зарделась и натужно захихикала в кулачок.
Скоро приехал Яков Моисеевич; больше никогда я не оставался в школе № 10 по вечерам и ночам и ничего подобного не слышал.
Что я могу сказать по этому поводу?! Может быть, конечно, мне и почудилось. Конечно же, техничка была с большим приветом, хотя и совершенно не пила. Но вот за то, что слышал слова во время вьюги и стук в окошко, вот за это я ручаюсь полностью.
Какие-то непонятные звуки в том же здании слышали еще два человека — пионервожатая и еще одна техничка — вполне нормальная, но пьющая. Но с ними у меня не было близких отношений, и что они слышали, я не знаю" [7].
По поводу этой истории у меня долгое время не было особой уверенности, относить ли все странности за счет каменного изваяния Дзержинского: ну слышал я какие-то слова, ну вроде бы кое-что слышали и другие... Но вменяемые люди из этих "других" не говорили ничего определенного, а на рассказы тетеньки с приветом полагаться трудно.
Но вот, оказывается, какая история связана с этим очень простеньким памятничком: четырехугольный каменный постамент чуть выше человеческого роста, примерно в два метра, и на нем — бронзовый бюстик в натуральную величину. Бюст как бюст, обычная физиономия Дзержинского; судя по фотографиям, даже более благообразная, чем была при жизни.
Казалось бы, явление это уж настолько заурядное, до скуки: подумаешь, памятник Дзержинскому. Если вокруг него и могли быть какие-то события, то или скучнейший советский официоз с вождением к памятнику пионеров с битьем в барабаны и клятвами "стучать, стучать и еще раз стучать, как завещал нам товарищ Дзержинский!".
Или что-нибудь такое же сюрреалистическое из эпохи "перестройки". Скажем, в 1989 году деятели красноярского "Мемориала" и "Клуба содействия перестройке" (организации поистине мистической, но совершенно в особом смысле, который в этой книге обсуждать смысла не имеет) решили на очередную годовщину Великого Октября возложить к памятнику Дзержинскому веночек из колючей проволоки. А навстречу им плечистые ребята, которые отрекомендовались "комсомольцами" (один, попроще, вякнул, что он "комсомолец из органов") и изо всех сил мешали возложить веночек. Так рьяно мешали, что сломали палец одному из деятелей "Клуба содействия перестройке".
Но вот однажды возле этого памятничка произошло нечто куда более любопытное, и началось это с того, что возле бюста Дзержинскому остановился один деятель Красноярского крайкома КПСС... Мелкий деятель, не из первых функционеров. Был он нетрезв, а стояла глухая ночь, и сей деятель аппарата КПСС допустил некий хулиганский поступок... То есть, говоря попросту, решил он помочиться на постамент этого бюстика. Не надо удивляться поступку крайкомовца — во всевозможных официальных советских организациях работало довольно много таких — не диссидентов, конечно, но людей далеко не идейных. Правда, врагами советской идеологии они тоже вовсе не были и если смеялись над официозом или творили мелкие совковые кощунства, то тайком, втихаря и стараясь не иметь лишних свидетелей.
Впрочем, я присутствовал как-то при сцене, когда пьяные крайкомовцы и горкомовцы поставили на стол с объедками портрет Брежнева и гнусаво пели его речи на мотив православных псалмов. Пели, мазали губы портрету водкой и салом, пока не попадали со смеху. А у меня все это вызывало ассоциации со Всешутейшим и всепьянейшим собором Петра I, гнусной пародией на православную иерархию и православное служение.
Вот и этот деятель собирался помочиться на памятник не из каких-то там скрытых диссидентских соображений, а попросту в порядке холуйского хулиганства: нагажу, мол, пока никто не видит! Тем более темно, и мела метель, и была сильная поземка, а в воздухе ветер все время поддерживал много мокрого снега. Дяденька начал писать на памятник... и потом рассказывал, что пробежал целый квартал и только тогда сообразил, что за ним никто и ничто не гонится, что вполне можно уже остановиться и просто застегнуть ширинку.
Потому что памятник, этот бронзовый бюстик вдруг повернулся к крайкомовцу и "как в мультфильме" — по его словам — оскалился на нарушителя своего спокойствия. Самым натуральным образом ощерился, обнажил клыки, и, отчаянно вскрикнув, человек кинулся бежать.
Подтвердить эту историю некому в том смысле, что никто не присутствовал при сцене, никто не видел, как оскалился памятник. Но я в эту историю верю, на что есть несколько причин.
Во-первых, первым рассказал мне ее не кто иной, как Александр Александрович Бушков. Да-да, тот самый, знаменитый "король русского боевика" и создатель нашей "Сибирской жути". Так сказать, отец-основатель серии. Сам Александр Александрович, узнав о моем желании описать эту историю, просил сообщить: верит он в нее не полностью... Я охотно удовлетворяю эту просьбу и передаю читателю: у А.А. Бушкова не стопроцентная вера этому рассказчику.
Но со своей стороны добавлю — за годы нашего общения не раз случалось, что А.А. Бушков сообщал мне самые невероятные вещи, и мне верилось в них слабо... А потом все это подтверждалось. У этого человека есть редкая особенность, которая должна быть присуща, казалось бы, скорее следователю, чем писателю: он умеет отделять истину от вранья. И так просто никаких историй не передает.
Во-вторых, с памятниками некоторых лиц связаны весьма любопытные истории. Я бы даже сказал, что у некоторых памятников очень плохая репутация. В германоязычном мире памятникам вообще приписывается способность довольно лихо разгуливать, особенно в безлунные ночи... В Средние века немецкие воины, приходящие в Италию вместе со своими императорами, весьма последовательно старались не оставаться на ночь поблизости от античных статуй. Итальянцев же, которые этих статуй не боялись, они считали или невероятно храбрыми людьми, или колдунами, которые просто умеют управлять этими статуями.
В это можно верить или не верить, но в Германии рассказывают настолько жуткие вещи о некоторых памятниках, что мне как-то и не хочется их передавать. Русскому читателю наверняка известна история про железную руку Эриха фон Берлихингена: мол, сковал такую руку себе рыцарь, и служила она ему, как живая... А как помер, стала эта рука жить сама по себе, искать по силам мясное пропитание. Впрочем, как хотите, а пересказывать я эту легенду не буду. Хотите ее знать — ищите и читайте сами, на немецком все это очень подробно описывается. Что до меня— вот уже налился тяжестью затылок, словно песку насыпали под веки... Не с моей гипертонией описывать эти истории.
И не в "сумрачном германском гении" тут дело. Уверяю вас! Потому что стоило в России появиться памятникам историческим персонам, и тут же с некоторыми из них народ связал такие же точно истории — например, с тем же Медным всадником. А.С. Пушкин, когда писал свою знаменитую поэму, работал строго по мотивам петербургского фольклора... Да и по материалам полицейских документов, между прочим! Потому что есть в Петербурге документы (я видел их собственными глазами!), после которых и рука Эриха фон Берлихингена, бегущая по стене замка,— это не самое ужасное. И думаю, Александр Сергеевич эти документы тоже видел...
В-третьих, событие с пьяненьким красноярцем имело место быть не когда-нибудь, а 11 октября. Что это за день? А это так называемый Ден дзядов — День дедов, то есть день поминовения предков. Своего рода хэллоуин, День всех святых — только не в протестантской, а в католической традиции. Как нетрудно понять, в эти сутки по земле много кто может шататься...
Кого-то может удивить — 11 октября вроде бы не зимнее еще время, а уже метель... На это я только напомню, что действие разворачивается в южной, но Сибири, а не в северной, но Италии. И даже не на Украине, где 11 октября расхаживают еще в легких платьишках и в рубашках. У нас — не расхаживают.
В-четвертых, причиной верить рассказанному выступает сама метель. И в России, и в Скандинавии, и в Германии... словом, во всей Северной Европе известно, что именно в метельные, вьюжные ночи происходят события странные, имеют место быть встречи, от которых участники встреч, может быть, еще и охотно отказались бы. Подтверждений — весь скандинавский фольклор и половина северного русского! Впрочем, и финский, и эстонский, и фольклор всех северных народов и Азии, и Америки — о том же.
По мнению скандинавов, и Снежная королева (вовсе не придуманная Андерсеном, а тоже взятая из фольклора!), и гигантский белый олень, запряженный в сани, и тролли, и сам Король Севера (существо уж вовсе кошмарное) бродят по земле не в любой из декабрьских или февральских деньков, а в метельные дни, и особенно в метельные безлунные ночи. И в такие же ночи, как думают в Холмогорах и Каргополье, носятся по земле сани, запряженные душами грешников, а в санях мчатся над землей бесы.
Индейцы Северной Америки в такие же метельные сутки опасаются безглазых, выпотрошенных оленей, которые несутся сквозь пургу, а на спинах оленей сидят и управляют ими рыси с горящими красным огнем глазами. Впрочем, в такие же ночи встретиться можно и со скелетами, которые подходят к чумам, в которых есть маленькие дети, и просят их себе, потому что им нечего есть, или выклянчивают кишок живых людей. Выходить из чумов в метель индейцы не рекомендуют. А те, кто очищает чужие ловушки или не дает еды старикам, больным и вдовам с маленькими детьми, рискуют увидеть летящего в буре Маниту со своей свитой — огромными полярными волками. И эти волки разорвут нехорошего человека на части.
В общем, метель — сложное время, сплошная провокация для нечисти — по мнению всех народов, населяющих северное полушарие. И то, что действие разворачивалось в метель, делает его куда более вероятным.
В-пятых, на доверчивый лад настраивает меня сама личность Железного Феликса. То есть всякий вообще большевичок для меня автоматически если и не бес, то уж точно пособник бесов, и ничего с этим не поделаешь. Об этом великолепно написано у Солоухина, к которому и отсылаю читателя [8].
А Феликс... Встречались в польской, в чешской литературе глухие упоминания, что в годы молодые очень интересовался Феликс Эдмундович бабульками, жившими тогда (а очень может статься, и сейчас живущими) в Литве... а говоря конкретнее, бабками-ведуньями из глухих уголков Жемайтии. Об этих бабках шла (и идет) слава как чуть ли не о самых сильных колдуньях всего евразийского материка... Не буду спорить, кто из колдунов кого сильнее и главнее, но, во всяком случае, есть у меня довольно зловещие рассказы тех, кто наблюдал своими глазами, как невинный уж превращался в существо, куда опаснее анаконды и очковой кобры, вместе взятых, а сознание человека входило в волка, и зверь начинал вести себя так, как если бы он обладал волей и умом (а человек в это же время или сидел неподвижно, в полном ступоре, или того лучше — начинал истово нюхать, втягивать в себя воздух, а взгляд у него делался такой, что даже люди неробкого десятка старались очутиться подальше).
Способность человека вселять свою душу (или хотя бы ее часть) в животное — в медведя, волка — может стать основой для множества народных легенд... В том числе и о мальчике-медведе, способном жить в двух мирах одновременно, о чем и писал П. Мериме в своем "Локисе" [9].
Вот у этих старушек и пытался учиться рьяный революционер, сподвижник Ленина Феликс Дзержинский. Опять же — всевозможные поиски мистических сущностей были очень в духе большевиков. Мистиками они были не меньшими, чем нацисты,— и Шамбалу искали, и махаришами увлекались... Но все же вот в такой степени заигрывались далеко не все и в ученики деревенским ведуньям все-таки не лезли.
Я, конечно, не знаю, чему научился Феликс Дзержинский у литовских колдуний, но согласитесь — это персонаж, просто в исключительной степени подходящий для того, чтобы именно с его памятником происходили удивительные вещи.
А в заключение я передам рассказ одного шведского ученого. Познакомились мы с ним в Новгороде на одной конференции, а потом активно участвовали в банкете, в ресторане "Детинец". Называть я его не буду... Пусть он будет в том рассказе просто Бьерн. Общались мы с ним на двух языках: шведском и русском, но по-шведски только ругался Бьерн да оба мы кричали "Скооль!", поднимая очередную стопку.
Где-то около полуночи мы с Бьерном вышли во двор новгородского кремля — ресторан "Детинец" находится аккурат в толще крепостных стен, и оказались около монумента тысячелетия Руси. Поставили его в 1862 году, к тысяче лет со дня вокняжения Олега и Игоря в Киеве, объединения Киевской и Новгородской Руси в единое государство. По всему монументу сплошь изображены деятели русской истории, включая литовских князей, великих ученых и сановников Екатерины. Луна то выкатывалась из-за туч, то опять в них ныряла, и все эти фигурки словно бежали куда-то.
— Не боишься? — вдруг спросил меня Бьерн.
Я залился веселым смехом — как здорово он пошутил, этот умный швед! Происхождение моего веселья было только отчасти алкогольное; мне казалось, что и со страхом перед темнотой, и со способностью наделять жизнью чугунные изваяния мы с Бьерном покончили лет 35 или 40 назад...
И тогда он рассказал мне такую историю...
Было это в конце ноября 1974 года, когда Бьерн был совсем мальчишкой и только осваивал трубку. Жил и учился он в Стокгольме и, как я понял, не был таким уж прилежным студентом. В частности, и в этот день Бьерн пил пиво вместо того, чтобы заниматься чем-то более разумным. Пуржило, короткий серенький день двигался к закату, редкие машины вовсю двигали дворниками и зажгли фары. Парню хотелось гулять, он вышел к Балтике, за порт, присел на камнях, уходящих в море длинной косой.
Отхлебывая пиво, Бьерн раскурил трубку. Вскоре послышались тяжелые шаги, и кто-то опустился на соседний камень. Не поворачиваясь, Бьерн сунул подошедшему бутылку; тот сделал добрый глоток, простонародно крякнул и вернул бутылку. Бьерн обтер чубук трубки, тоже протянул ее назад. Сосед по камням затянулся, так же молча вернул трубку. Только после этого Бъерн обернулся, чтобы хоть как-то приветствовать своего спутника... И тут же, по его собственным словам, в панике кинулся бежать.
— Очень холодно было, а у меня отсюда (показал Бьерн на затылок) до самой задницы горячий пот стекал.
Дело в том, что на камнях сидел, удобно расположившись, известный в Стокгольме памятник Густаву III работы знаменитого шведского скульптора Юхана Сергеля.
Памятник был закончен в 1806 году, а сам Густав III погиб в 1792 году, когда сорокашестилетнего короля застрелил некий дворянский мститель... Потому что Густав III сыграл с дворянством хитрую и (по мнению дворян) бесчестную шутку. Весь XVIII век Швеция была страной дворянской вольницы, почти как Речь Посполита. Дворянство отлынивало от службы, валяло дурака и всячески мешало хоть как-то укрепить государственную власть.
Густав III же изо всех сил старался показать, что к делам государственным большого интереса не питает, а хочет только охотиться да устраивать потещ-ные сражения со своими не менее потешными войсками. А когда потешные войска оказались самыми настоящими хорошо вооруженными войсками, да к тому же преданной королю личной гвардией, было поздно. Король взял власть рукой в железной рукавице, дворянской вольнице наступил конец; и хоть дворянский мститель Ансельм застрелил короля, Швеция запомнила этого решительного и мудрого монарха.
Впрочем, мы с Бьерном о Густаве III не беседовали. Бьерн только спросил, знаю ли, кто это такой, меланхолически кивнул и пыхнул трубкой.
— Та самая?
— Уже другая.
Честно говоря, даже жалко, что другая,— я было уже приноровился попросить курнуть трубку, побывавшую во рту у Густава III.
Эту историю я передаю по принципу — за что купил, за то и продаю, без малейшей попытки заставить читателя мне верить. Только, само собой, рассказ Бьерна мне вспомнился тут же, как только дослушал историю про то, как некий крайкомовец писал на памятник Железному Феликсу. Ассоциации напрашиваются.

Г л а в а 16
ЧЕРНЫЙ ГРИБНИК
Я совершенно не настаиваю на рогах и копытах. Если вам очень интересно, как выглядит дьявол, вы рано или поздно это узнаете. Вот понравится ли вам — я не уверен.
К.И. Льюис
Эти две главы — тоже отзыв сразу на два уже опубликованных материала: про разного рода профессиональный фольклор, так сказать "черных" и "белых" специалистов (черный археолог, черный геолог, белая энтомологиня и так далее). А второй материал, который вызвал у читателей желание его дополнить,— это истории нависающей над Красноярском Николаевской горы.
Потому что кое-кто позвонил мне буквально через две недели после выхода первого же издания моей "Сибирской жути":
— Ты что, не знаешь, кто тут ходит по Николаевской горе?!
— Не-ет... А кто?
— Черный грибник. Между прочим, имей в виду, его видела уже куча народу. Ты тут про всяких чудиков пишешь, которые за сто верст от Красноярска живут, а тут вон — под самым боком...
Пришлось мне навести справки про это народное поверье... Но, вообще-то, для поверья очень уж много людей видело этого грибника. Описывают его почти одинаково, есть несколько схожих портретов.

<< Предыдущая

стр. 4
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>