<< Предыдущая

стр. 6
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

— Почему же нельзя?! Надо еще...
— Нет, больше нельзя, плохо будет.
— Мы вам... Вот!
Шаман как-то и не обратил внимания на пачку долларов и марок (что взять с дикого человека!); какое-то время он подслеповато помаргивал, глядя на журналистов.
— Нельзя... Дождик будет.
— Пусть будет! Мы любим дождик, пусть себе идет! Вы, главное, камлайте, а мы... вот!
Бумажки перекочевали в необъятные карманы халата, шаману поднесли еще водки, и он еще немного покамлал. За эти несколько часов со всех сторон небольшой Австрии съехались прямо-таки толпы туристов, и не было печатного издания, радиовещательной корпорации или телевизионного канала, представители которого не снимали бы, не устанавливали микрофоны, не бормотали что-то в диктофоны, не пили и не жевали бы внизу, за столиками временных кафе и ресторанчиков. Ехали не только из Австрии, ехали из Германии. Италии, Венгрии, Польши, Греции и Скандинавии — благо, расстояния Европы вполне позволяли нашествие.
Спускался вечер, и что самое смешное, и правда начал собираться дождик! То ясное небо сияло и плыли над горным хребтом, над городом пухлые белые облака. Теперь же ветер порывами нес какие-то серые обрывки; чем выше, тем быстрее мчались эти обрывки, и становилось понятно — там, высоко, выше пояса кучевых облаков, ветер дует просто с неправдоподобной скоростью. Стемнело рано, закат погружался в размытую пелену, и из этой розовой мути на западе все летели и летели разорванные ветром облака. Пахло сыростью, похолодало.
— Дождик будет! — кивал шаман на эти серые облака, словно остальные не понимали, не видели надвигающегося ненастья.
— Дождик — это хорошо! Мы любим дождик! Ты камлай, камлай! Попляши еще немного! — гомонили журналисты и устроители деяния.
— Дождик долгий получится,— убежденно произнес шаман.
— Пускай долгий! Это ничего! Ты камлай!
Шаман впал в глубокую задумчивость и долго смотрел на западный окоем неба.
— Однако, надо отдыхать! — убежденно выговорил шаман.
Это справедливое намерение трудно было не удовлетворить, но уложили его на этот раз не в самой Вене, а в отельчике под горой, и все комнаты вокруг заняли бессонные журналисты и представители общественности — те, кому особенно сильно хотелось, чтобы он завтра с утра снова начал.
Во все концы Европы летели телеграммы, во всех редакциях и квартирах раздавались телефонные звонки из пригородов Вены, и множество людей от Дублина до Палермо и от Стокгольма до Саламанки выехали прямо в ненастную ночь на поездах и машинах, вылетели на самолетах, и все они волокли с собой аппаратуру для съемок, диктофоны, электронные ноутбуки и прочие необходимые для журналистского дела предметы.
Всю ночь по отельчику бродили, тусовались, вели беседы, стучали стаканами, принимали новоприбывших, вручали им бокалы, а под утро отельчик затрещал, и новые потоки журналистов стали вливаться в другие отели, по соседству. Время от времени кто-то на цыпочках приоткрывал двери номера и проверял, не сбежал ли, чего доброго, шаман. Что камлать ему не по душе, видели все, хотя и не понимали причину. А что делается в этой желтой монголоидной голове, под черными жесткими волосами? Кто знает? Может, духи прикажут ему убежать?
Но и сереньким дождливым утром шаман оставался на месте и соглашался камлать.
— Однако дождик... Зачем еще дождик?!
— Нам надо еще! Нам такого дождика мало! Давай!
Шаман пожал плечами, но "дал". Освещенность плохая, несет косые полосы дождя, но потом знатоки говорили — так даже лучше. На этих залитых дождем кадрах почивал аромат подлинности, и даже сам шаман воспринимался уже совсем иначе — еще природнее, еще естественнее, еще первобытнее.
Сначала над шаманом поставили зонтик — огромный зонт, какой ставят на телевизионных съемках над камерой или площадкой с актерами. Он запротестовал, зашумел, крича что-то уже не по-русски, а на своем языке, и продолжал камлать под дождем. Вода лилась по его лицу, смешивалась с потом, и эти кадры, по общему мнению, получались самые замечательные — особенно в сочетании с бьющимися по ветру ветками деревьев, мокрыми стволами и травой, темным небом. Шаман кричал, бился, подпрыгивал, выгибался, извлекал из бубна то мерный грохот, то скрипение, то шорох, то писк, и все это время по его мокрому халату, по круглому азиатскому лицу, по бахроме вокруг бубна стекали струи воды. Вот это было да!
— Как будто вернулись времена друидов! — захлебывались от восторга обыватели под надежными пластиковыми тентами.
— Как в эпоху незапамятной древности, на гору друидов поднялся человек, умеющий зачаровывать силы природы...— бархатными голосками вещали комментаторы, донося происходящее до почтеннейшей публики.
— Теперь понятно: друиды уцелели в Центральной Азии! — рассказывали другие.
— Друид высокой стадии масонского посвящения не откроет нам своих секретов, но очевидно — их у него навалом! — мудро покачивали головами третьи.
Французские журналисты объясняли своим читателям, зрителям и слушателям, что друиды были галлы, то есть как раз предки этих читателей, зрителей и слушателей.
Журналист из Бремена толсто намекал, что вовсе не во Франции первыми заинтересовались тибетскими тайнами, и что еще надо выяснить — а не ариец ли на самом деле этот узкоглазый и желтый... в большей степени ариец, чем всякие белокурые, забывшие про величие нордической расы?
Английские ведьмы приревновали и сделали сообщение, что экстрасенсорным путем узнали — шаман давно уже завербован КГБ, и они только не выяснили, майор он или полковник в этой приятной организации.
"Ложа истинных сатанистов" признала шамана своим и пригласила к себе, на заседание ложи.
"Подлинные дети сатаны" напротив, считали шамана слишком приличным и не способным на настоящее, крупномасштабное зло, а значит, и недостойным посвящения.
В общем, шуму было очень много, и в этот день один из отелей близ Хютгельдорфа переменил название на "Друидический центр", а другой вместо "Свиньи и яичницы" стал "Тувинским друидом". И как бы профессор Лутцдольф ни рвал на себе остатки реденьких седых волос, как бы ни ужасался — что означала какая-то там компетенция, какой-то тихий голос знания и разума перед воем и топотом полчища тупых, невежественных идиотов?!
Ведь эти бездельники и невежды, пялившие зенки на шамана, оставляли марки, доллары и шиллинги в отелях и закусочных, платили за газеты и включали свои "ящики для дураков", сиречь телевизоры. Не уму и не знанию остановить поступь рыночной экономики, несравненно более мерную и грозную, чем поступь римских легионов и гусиный шаг вермахта. А доллар — куда более грозное оружие, чем атомная бомба или отравляющие вещества.
В середине дня шаман остановился, ему принесли еды, водки. Потрясающие кадры: шаман выхлебывает водку, страдальчески кривится, и пойди разбери, что течет у него по лицу,— водка, слезы или дождевая вода?! Класс! Высокий класс!
Темнело не по времени дня, сгущалась мгла, усиливался дождь.
— Однако, довольно... Совсем сильный дождь будет.
— Так нам и нужен сильный! Не останавливайся! Давай-давай!
Шаман нерешительно переминался с ноги на ногу.
— А вот еще давай водки!
— Второй стакан нельзя, пьяный буду...
— Можно, можно! Ваш президент по скольку стаканов выпивает?!
— У нас не русский президент... Республика Тува теперь свободная.
— Выпьем за свободную Туву!
Выпили за Туву.
— Да здравствует свобода шаманизма! Да здравствуют шаманы! Ура Туве! Вена-Кызыл — дружба навеки!
Под эти вопли влили в шамана и третий стакан.
— А если разжечь костер: тут, под деревом, почти что сухо...
Шаман долго жевал губами, смотрел на небо, что-то прикидывал.
— Однако нельзя костер... Совсем сильный дождик получится.
— Ничего, пускай получается!
— Не-ет...
— Выпьем?! За свободную Туву! За шаманизм!
Костер не разжигался, ветер задувал пламя, дождь заливал. В конце концов привезли сухих поленьев из Вены — там был в одном дорогом ресторане запас березовых, для приготовления шашлыков. Их побрызгали бензином, гудящее пламя рванулось... И опять плясал, прыгал шаман, безучастно сидевший на земле, пока разжигали костер, игрушка почтеннейшей публики.
Эти кадры были еще лучше прежних! А часа в четыре дня стало надвигаться со стороны Альп что-то невиданное: огромная иссиня-черная туча. Молнии посверкивали в недрах тучи, гром еще не грохотал, ворчал, но с такой силой, что заглушал не только стук шаманского бубна, но даже вопли почтеннейшей публики.
— Э-эй! Пора, наверное, кончать!
Но эти трезвые голоса некому было услышать, да к тому же на черном фоне невероятной, сказочной какой-то тучи еще интереснее получились кадры: пламя костра становится все гуще, все багровей от наступающей на глазах тьмы, и между тьмой с молниями и костром — бешено пляшущий шаман. Ах, кадры! Ах, профессиональный успех! Ах, красота! Ах, шиллинги, марки и доллары!
Справедливости ради заметим, что многие сбежали с горы — местные домой, приезжие по отелям за те полчаса, когда тучу уже было очень хорошо видно, но она пока еще не подошла. Но многие остались до того, как бешено громыхнуло, разрывая барабанные перепонки, и сверху из тучи рухнул огонь прямо на дерево, охватил дуб множеством весело пляшущих голубых и желтых огоньков. Шаман рухнул лицом вниз, охватив руками голову, и эти кадры — падающий шаман, ударившая в дуб молния — потом признали самыми эффектными, самыми доллароносными.
Еще отдавался, как бы полз по земле густой рык, еще плясали жизнерадостные огоньки, жнущие резные листья дуба, а уже нарастал еще какой-то странный звук — какой-то шелест, бульканье и плеск, но очень громкие, способные заглушить человеческий голос. Что это?! Такой стены дождя не видывали в Европе: сквозь потоки рухнувшей с неба воды не было видно решительно ничего. Сосед в нескольких шагах не видел соседа сквозь этот серый поток, опасно было раскрыть рот. К чести присутствующих, с горы стащили, засунули в отели дам и детей, и почти никто не пострадал. Унесли и шамана, дотащили до отеля "Тувинский друид", сменили одежду, вытерли насухо, стали растирать спиртом и вливать коньяк в рот. Напиток не проник сквозь стиснутые, сведенные зубы, врач вообще не советовал давать спиртное: сердце работает плохо, глухие шумы, перебои...
— Он сегодня несколько стаканов уже выпил!
— И ничего хорошего, ему это совсем не полезно.
— Доктор, так они в Центральной Азии...
— ...устроены так же, как вы! Такие же печень и сердце... Сколько ему лет?
Тут выяснилось, что никто не знает, сколько лет тувинскому шаману, и врач, пожав плечами, набрал в шприц серебристую жидкость, вонзил в предплечье пациента.
— Кстати, кто заплатит за визит?
Шаман после укола мирно спал, а вот врач застрял в отеле надолго, потому что на улице делалось черт-те что: прошел один дождевой шквал, тут же начался другой, все впадины в земле наполнились мутной водой, и холодные, бурлящие потки дождевой воды потекли в разных направлениях. Куда ни пойди, приходилось брести по воде по щиколотку, а то и по колено, и пройти в любую сторону от отеля стало непросто, даже к близлежащей стоянке автомобилей. А если и дойдешь до машины, куда и как можно поехать?!
Так продолжалось весь остаток дня и всю ночь. Реки вышли из берегов и натворили много бед, унося плодородную почву, кучи навоза, инструменты в сараях и другое достояние фермеров. У фермера Миллера даже унесло ценную симментальскую корову, и хоть Миллер грешил на соседей, несколько свидетелей видели, как его корову выносило течением в Дунай. Да, уровень воды даже в Дунае, в огромной исторической реке, поднялся чуть ли не на метр, и обезумевшая вода разбивала яхты, заливала автомобили на улицах, уносила лодки и прочее имущество разных почтенных граждан. Со своей стороны могу пожалеть, что вода не унесла ни одного "ящика для дураков" и не залила ни одной редакции газет... Но это, конечно же, сожаления человека неправильного и не знающего, как надо жить.
Наутро дождь стал уже не катастрофой, а так... чем-то почти что обычным. Ну, лил не переставая, так ведь тоже иногда бывает... Только вот лил-то дождь на этот раз несколько суток, а на земле и так воды хватало. В Линце унесло пожилого упитанного мэра, так и несло два километра, а горожане бежали за потоком, никак не могли его выловить, пока он не ухватился за ствол яблони.
И по всей Европе потом еще несколько недель сносило мосты, срывало покрытие с дорог, уносило коров, коз, собак и даже налогоплательщиков. В деревне Тойфельдорф утонул один гражданин, Эзельшванц. В местечке Куеншаде захлебнулся дождем другой гражданин, Катцентотер. Останавливалось производство, тонули машины и материальные ценности.
А шаман? Ну что шаман? С ним все было непонятно, а потом стало очень понятно. Всю ночь он спал после укола, как убитый, а потом повел себя странно: как будто перестал понимать окружающих. А ведь он хорошо знал русский язык и за неделю стал даже понимать немного по-немецки; трудно поверить, что сразу так вот взял и позабыл!
Только все интересовался, где его бубен, амулеты и колотушки, но тут помочь было ничем нельзя, потому что бубен и колотушки бесследно пропали — то ли их унесло водой, то ли растащили на сувениры. А что амулеты пропали, вовсе не унесенные водой, было понятно— на шее у шамана остался обрезок, именно что аккуратный обрезок гайтана, на котором висел самый важный амулет.
Деловые люди тут же обещали шаману все восстановить, все амулеты, изготовить ему три бубна и сто колотушек — сколько захочет. Ему сделали предложение, от которого ни один умный человек не смог бы отказаться, и вот тут-то он и забыл все языки...
За шаманом как будто внимательно наблюдали потому что уже планировалось массовое производство амулетов с автографом шамана, ритуальные друидические пляски в ночных клубах, "раскрутка" шамана в качестве предсказателя будущего, и обо всем уже почти договорились. Но шаман вошел в туалет на втором этаже — и не вышел. Нет-нет, совершенно никакой мистики! Через час или два шаман оказался в венском отеле, где лежали его вещи, все аккуратно собрал, по-русски объяснил, что за него заплатят журналисты, и так же аккуратно исчез, не успев дать автографы горничной, вышибале и трем менеджерам отеля.
Что произошло с шаманом дальше, не знает никто в цивилизованном мире. Границы он не пересекал, в самолет и поезд не садился — исчез, растворился бесследно, и поиски ни к чему решительно не привели.
А по всей Европе так и шло то самое лето — залитое проливными дождями, ветреное и злое, испортившее отпуск множеству богатеньких и почтенненьких людей в разных странах. Люди тонули уже не в безвестных австрийских городках, а чуть ли не посреди городов Парижа и Франкфурта. Эх, жаль, что шаман так пропал! То есть и без него выпустили чуть ли не миллион "друидических" амулетов, бубнов и колотушек, сделали даже компьютерную игру "Камлание" и выпустили дамские ажурные трусы с профилем камлающего шамана и изображением ну очень сексапильного бубна на каждой ягодице.
Профессор Лутцдольф буквально шипел и плевался, но кто же его слушал?! Да и кто он, собственно, такой? Ну, какой-то там профессоришка, подумаешь! Вот был бы он модным абортмахером, богатым торговцем галстуками или мебелью, продавал бы он героин или кастрюли, его бы слушали совсем иначе. А так... Ну сидит, книжки читает вместо того, чтобы жить, как все нормальные люди: шататься там по ресторанам или там по скачкам... А он — книжки читает и думает, его кто-то будет слушать! Гы-гы-ы!!!
Конечно, останься в Австрии шаман, ставь он свой автограф на фабричные колотушки и амулеты, пляши время от времени, чтобы никто не забыл, кому обязан таким летом,— и коммерция шагнула бы далеко вперед, обороты были бы другие! Но он, дурак, смылся, убежал от собственного счастья и тем самым подвел еще и других людей, которые могли бы на нем заработать. Впрочем, что с него взять, с дикаря?

Глава 20
ИСТОРИИ ТОДЖИНСКОЙ КОТЛОВИНЫ
Петр подошел к кочке, осторожно раздвинул кусты, и Меншиков увидел гнездо. В гнезде сидела птица. Она с удивлением смотрела на людей, не улетала.
— Ишь ты! — проговорил Меншиков.— Смелая!
С. П. Алексеев
Есть в Сибири Тоджинская котловина, окруженная со всех сторон хребтами Восточного Саяна. Формально, на бумаге, это часть Республики Тыва, которая до 1991 года называлась Тувинской АССР. Но это формально, потому что тувинцы, которые сами себя называют тыва, никогда не жили в Тоджинской котловине. Да и как могли кочевники-скотоводы освоить горную тайгу с жестким даже для Сибири климатом? Дело даже не в морозах, хотя каждую зиму ртутный столбик в Тоджинской котловине обязательно опустится ниже отметки 40 градусов. И не в высоте — Тоджа лежит не так уж высоко; днища ее долин подняты на 600, на 800 метров над уровнем моря. Скажем, на Алтае скифы пасли свои стада и оставляли курганы на высоте и в 2000 метров. Но там, на Алтае, зимой тучи опускались ниже их пастбищ, и всю зиму скот выпасали на очень холодных, но совершенно лишенных снега равнинах. А в Тоджинской котловине снегопады как начнутся в октябре, даже в конце сентября, так и будут продолжаться до марта, и глубина снега превысит метр, а то и полтора. Пасти скот невозможно, а косить сено и запасать корма на зиму в традиционном хозяйстве кочевников никогда не умели.
И для русских Тоджинская котловина не представляет особой ценности: хлеб в ней вызревает не каждый год, а выращивание капусты, морковки и картошки требует колоссальных усилий. Это ведь горы, и почвенный слой тонок, да и климат там такой, что русские так и не стали ее заселять — даже в июне и в августе возможны заморозки. Знающие люди рассказывали мне, что даже на Ангаре, уже близ пояса вечной мерзлоты, разводить огороды и выращивать овощи легче, чем в Тоджинской котловине. Ни в XVIII, ни в XIX веках русские крестьяне так и не заселили Тоджу.
Покрытая роскошными кедровыми и еловыми лесами равнина, край непуганых зверей, наклонена к западу, и туда стекают ее реки, выходят на основные равнины низкой, степной Тувы. В хребтах, обрамляющих с востока Тоджинскую котловину, Тоджу, начинаются Бий-Хем и Ка-Хем — реки, слияние которых дает Енисей, и по этим рекам вполне можно сплавиться до равнинной Западной Тувы, где живет много людей,— и скотоводов, и земледельцев.
Стоит добавить, что и полезных ископаемых тут не так много, и хоть Тоджинская котловина изучалась геологами, и изучалась очень тщательно, ее промышленное освоение так и не состоялось.
В Тодже и сегодня живет не так уж много людей — по одним данным, несколько тысяч человек, по другим даже несколько сотен тысяч — это на площадь в сто двадцать тысяч квадратных километров. Половина этих людей принадлежит к первобытным племенам оленеводов и охотников, которые когда-то платили дань тувинским и монгольским князькам, но жили вольно, по тысячелетним родовым законам. Эти люди многое знают, проводя всю жизнь среди тайги и горной тундры, в постоянном движении за зверем и за стадами оленей. Вот только рассказывают они немного и не всем, а если рассказывают — не всегда правду. Ведь для этих спокойных скуластых людей свои — это только члены своего рода, люди, которые знакомы с детства и с дедами которых были знакомы твои деды — тоже с детства. Все остальные — чужаки, что тувинцы, что русские, что монголы, что оленеводы из других племен и родов. Все они — не совсем люди, и им вполне позволительно лгать, а уж тем более нет никакой необходимости рассказывать о том, что знают "настоящие люди".
Геологи и охотники, углубляясь в неведомые горы, порой приносят рассказы, в которые трудно поверить. Некоторые и не рассказывают о своих приключениях. Зачем? Все равно никто не поверит, никто не будет пытаться раскрыть удивительную загадку, только сумасшедшим прослывешь...
Про Тоджинскую котловину я знаю несколько историй, которые и предложу вниманию читателя. Рассказавшие эти истории не стремились к тому, чтобы я их называл, и я этого делать не буду. Но заверю читателя, что этих рассказчиков знаю не первый год, и что каждому из них можно абсолютно доверять.

Рассказ геолога
Тогда, в конце 1950-х, молодой геолог обследовал почти ненаселенный край в Тоджинской котловине.
Молодого геолога с напарником забросили в верховья Бий-Хема, и в задачу их входило в основном плыть по реке, сплавляться до населенных мест, у подножия гор. Так и плыли они с напарником, плыли на лодке, вдвоем, по почти не исследованным, неизвестным местам. Целый месяц они не видели других людей, потому что во всем огромном Тоджинском крае жило тогда всего несколько сотен людей из племени тофаларов — оленеводов и охотников; да еще, по слухам, беглые старообрядцы.
Лодку проносило мимо мыса, лось поднимал голову, недоуменно смотрел на людей. Так и стоял, по колена в воде, даже не думая бежать. Стоял, смотрел, пытался понять — что за создания плывут? Лось впервые видел таких странных двуногих существ...
Стояли светлые июньские вечера, и белок приходилось выгонять из палатки — они сигали по спальникам, забирались в котелок, отнимали у геологов сухари.
А сама невероятная история случилась под вечер, когда пристали к тихому плесу. Звериная тропинка отходила от плеса, вела вдоль берега. Напарник ставил палатку, а геолог решил пройтись по тропе — просто посмотреть, что здесь и как, куда занесло,— если уж ночевать на плесе.
Много позже он ясно припомнил, что тропинка вела не в глубь леса, а шла вдоль берега реки, что ветки не били в лицо — значит, ходил по тропинке кто-то крупный, высокий. Ведь даже медвежьи тропинки низкие, ветки смыкаются на высоте метра-полутора. Но это все было потом. А пока, на тропинке, геолог страшно удивился, вдруг увидев кого-то в рыжей меховой шубе. Этот кто-то бежал от него по тропе, метрах в тридцати впереди.
— Эй, парень! — заорал геолог.
Местный припустил еще быстрее. Геолог побежал за ним — и азарту для, и надо же нагнать бедного местного, объяснить, что они люди мирные, от них не надо ждать беды. С геологами, наоборот, надо всегда делиться — свежей ли рыбой, молоком ли...
Местный бежал очень быстро, и геолог удивлялся, какие у него короткие ноги, длинная коричневая шуба. А потом местный вдруг прянул за ствол и стал выглядывать оттуда.
— Эй! — опять крикнул геолог.— Ты чего?! Мы тебя не тронем, мы геологи!
Местный выглядывал из-за ствола и улыбался.. Улыбался во весь рот, в самом буквальном смысле от уха до уха. Местный, что ни говори, был все-таки какой-то странный. Весь в рыже-бурой шубе, мехом наружу, с рукавами. Волосы, лицо какое-то необычное, без лба, и эта улыбка...
Чем больше геолог смотрел на эту улыбку, тем меньше хотел подойти. Он сам не мог бы объяснить причины, но факт остается фактом — местный словно отталкивал взглядом. Геологу самому было как-то неловко,— в конце концов, чего бояться? Да и оружие при нем. Но в сторону этого местного, в шубе, он так и не пошел. А наоборот, начал двигаться в противоположном направлении, к лодке и к палатке, словно они могли защитить от этой улыбки, от пронзительного взгляда синих точечек-глазок.
Напарник уже поставил палатку, почти сварил уху, удивлялся истории про местного. Геолог бы охотно уплыл, но уже почти стемнело, плыть дальше стало невозможно. За ужином все обсуждали, удивлялись, что тут могут делать люди,— вроде ни скота, ни раскорчеванной земли под пашню, под огород. В палатку с собой взяли ружья, в изголовье сунули топор, но приключений в этот вечер больше не было.
Только ночью кто-то ходил вокруг палатки и однажды дернул за растяжку так, что она зазвенела, как струна.
— Ты чего?! — заорал геолог.— Я тебе!
Больше растяжками никто не звенел, но утром перед входом в палатку нашли здоровенную кучу фекалий, на вид совершенно человеческих, да на кустах висели пряди длинной, сантиметров десять длиной, шерсти.
— И вы не взяли ни фекалий, ни шерсти?!
— Не взял... Тогда как-то не думал, что это так важно.
—А скажите по совести, не было желания засадить жаканом в этого местного?
— Нет, ну что вы... Я же думал, это человек, пусть необычный.

Рассказ биолога
Эта экспедиция тоже сплавлялась на лодках, но только на резиновых, легких, и шла не все время по Бий-Хему, а сначала по его притоку. Это была экспедиция биологов, и цель была в том, чтобы собрать как можно больше коллекций: гербариев, шкурок, сведений о численности разных видов.
Ученые плыли по реке и где-то в конце июня оказались совсем недалеко от тех мест, где несколько лет назад побывал геолог, будущий доктор геолого-минералогических наук. В этом месте река делала острова, и ученые старались эти острова обследовать — там могла быть живность, какой не найдешь на берегу. И ночевать они старались на островах, потому что медведи и лоси вели себя не то чтобы агрессивно, а просто им было интересно, и они могли полезть к людям ближе, чем надо.
А лоси так вообще могли огорчиться, что люди ходят возле них, и старый лось, самец или самка, мог бы захотеть их отогнать или убить. Вроде бы звери пока ничего плохого им не сделали, а как-то без них спокойнее. Биологи логично рассудили, что на островах им будет все же безопаснее.
...Этот остров был длинный, намытый. Ученые решили сначала обойти его, каждый по своему берегу,— просто так, на всякий случай.
Биолог быстро наткнулся на тропу, и на этой тропе человек мог идти комфортно, без всяких бьющих в лицо ветвей. Тропа была сделана кем-то высоким, двуногим.
Тропа вела к сооружению, больше всего напоминавшему огромный, небрежно сделанный шалаш... Шалаш из ветвей толщиной в руку, даже в бедро. Ветвей не отрубленных, а, судя по всему, сломанных или открученных. В шалаше никого не было, только налипла на ветках, валялась на истоптанном полу рыжая и бурая шерсть.
Пока биолог рассматривал шалаш, пытался понять, что вообще происходит, в стороне раздался страшный шум.
— Коля, ты? Что там у тебя? — прокричал обеспокоенный биолог.
— Да вовсе не у меня,— раздался голос напарника совершенно в другом месте.— Это у тебя что-то шумит... Ты что, через кусты там ломишься?
И друзья как-то заторопились увидеть друг друга, встретиться, и в глазах каждого читалось одно и то же — сильное желание уплыть побыстрее с этого острова и уж, во всяком случае, на этом острове не ночевать.
Задаю тот же вопрос:
— Как же вы оставили шерсть?!
— Да знаете, как-то вот оказалось не до нее. Очень было странно мне в этом шалаше. Странно и неприятно, жутко, очень не хотелось там оставаться.

Рассказ вертолетчика
Тогда, в середине 1970-х, вертолетчик выполнял довольно обычное задание: забрасывал продовольствие в охотничий поселок. Горючего в брежневские времена не жалели, стоило оно копейки, и отклониться от курса километров на пятьдесят, чтобы поохотиться или искупаться в привычном месте, было чем-то совершенно обычным. А вертолетчики присмотрели себе на одной из малых речек хорошие естественные "ванны" — за тысячи лет водопад выбил в скальном грунте ямы диаметром метра по два и глубиной сантиметров восемьдесят. Водопад много раз менял свое положение и много раз отступал вверх по реке — вода постепенно "съедала" скалу. Известно, что Ниагарский водопад отступает по метру в год. Этот безвестный водопад в Саянах, конечно, куда меньше Ниагарского, но он отгрызал у скалы не меньше - очень уж быстрая была река, очень велика сила воды.
Вертолетчик летел один, и решил отклониться от курса, посадить машину на ровную площадку возле этой реки. И стоило того! Часть ям оказывалась почти вне русла, в таких ямах вода застаивалась и успевала нагреваться градусов до двадцати. Получался потрясающий контраст ледяной стремительной воды в реке, теплой воды в ямах, а вид открывался необыкновенный — на тайгу, на горы, на ярко-синее сверкающее небо.
Небезопасное приключение — безлюдье на сотни километров, неизвестно, кто может оказаться в тайге и что может прийти ему в голову. Так что, забираясь в яму, вертолетчик положил карабин в нескольких шагах от реки — на всякий случай. Но стоило, стоило сделать крюк, чтобы погрузиться в эту ванну еще раз, наполнить взор чудесной красотой почти ненаселенного края. Действительно, ну сколько людей видели этот изломанный зелено-синий хребет, эти кедры и ели, эти горы, увалами уходящие к хребту? Несколько сотен, а очень может быть, что и десятков. Может быть, красоты Средиземного моря или Южного берега Крыма и ярче, как знать, но их-то видели десятки миллионов, а вот то, что видел вертолетчик...
А после двух часов, проведенных на ямах, вертолетчик должен был лететь над совершенно незнакомыми местами. Не только ему лично незнакомыми, а вообще непройденными никем и никогда. И не летал здесь никто, потому что авиатрассы проходят в стороне, а вот именно от ям и именно в этот горный поселок не летал ни один вертолетчик, и наш вертолетчик был первым.
Через сорок минут полета вертолетчик заметил вдруг внизу какую-то очень уж прямую тропу. Прямую и высокую — в том смысле, что существа, пользовавшиеся тропой, были высокие, и над тропой не смыкались ветки деревьев. Тропа натоптанная — снизившись, вертолетчик ясно разглядел обнажившуюся землю, выбитую жухлую траву. По карте никак не могло быть такой тропы в этих безлюдных местах. Несколько минут лета вдоль тропы, и вертолетчик обнаружил прямо по курсу довольно большую поляну. Ручеек пересекал поляну, и возле этого ручейка лепилось несколько изб. Самых настоящих изб, сложенных из потемневших от времени бревен. Вокруг изб что-то росло — явный огород, и вроде бы вертолетчик даже видел жерди, которыми неведомые люди ограждали посеянное от вторжения зверей. Но позже он не был уверен, что это были именно жерди. Может быть, просто колья, а на кольях что-то висело.
Вертолетчик сделал круг, другой... Да, это, несомненно, был поселок! Поселок, не обозначенный ни на одной карте района! И ни одного человека, нет даже дымка из трубы... Может, это брошенный поселок?
Вертолетчик стал снижаться — вроде бы на краю поляны виднелась удобная площадка. Ага, от изб кто-то бежит к вертолету, скоро он узнает ответы на все вопросы!
Вот колеса коснулись земли, вертолет как будто встал устойчиво, и только какое-то неясное предчувствие заставило вертолетчика не выключать пока двигателя. Очень уж тут все было непонятно, неопределенно. Да и обрывки кое-каких слухов вертолетчику доводилось слышать, и рисковать совершенно не хотелось.
К вертолету неслись люди огромного роста, и выражение их лиц очень не понравилось вертолетчику. С такими лицами можно идти убивать, и трудно идти куда-то для любого другого занятия. А в руках у людей было зажато что-то блестящее, вытянутое, больше всего напоминавшее мечи или длиннющие ножи. Что, собственно, мог сделать парень в этих условиях? Конечно же, повоевать, обратив карабин против людей с мечами в руках. Но, во-первых, кто его знает, что у них еще есть, кроме мечей, а во-вторых, не такая уж это великая радость — палить в людей, которых видишь впервые и которые даже если нападают на тебя, то неизвестно почему и с какой целью. Может, они просто что-то поняли неправильно? Разумный человек не ищет драки, а изо всех сил уклоняется от нее.
Дождаться, пока огромные люди подбегут к вертолету? Но кто знает, что они будут делать и как себя поведут. Даже если у них только мечи и ножи, они могут погнуть лопасти винта, хотя бы самые кончики (что им стоит, таким огромным!), и как тогда он будет взлетать?!
В общем, парень все-таки поднялся в воздух, не дожидаясь, пока до него добегут, и завис метрах в тридцати. Да, под ним прыгали, орали, махали странными медового цвета клинками люди огромного роста, выше двух метров. Они были одеты в какие-то плотные куртки и штаны, но вертолетчик не мог бы потом сказать, была это ткань или выделанная кожа. Точно так же они были обуты, но вот во что обуты — этого он тоже не мог подробно объяснить, просто не вглядывался. Лица у людей были длинные, светлые, вполне европеоидные, и волосы спускались ниже плеч. На лбу у многих волосы перехвачены ремешком, чтобы не мешали смотреть. Что поразило вертолетчика, так это выражение бешеной злобы, искажавшее каждое лицо. Такого бешенства, такой ненависти он как-то и не представлял себе... А тем более не понимал, чем он-то вызвал такой приступ ненависти? Парню стало по-настоящему страшно — не оставалось никаких сомнений, какая судьба ожидала бы его, попадись он этим великанам.
Вертолетчик еще раз прошелся над деревушкой —-. бревенчатые избы без труб, топятся, наверное, по-черному, стоят не отделенные друг от друга, без ограды. Толпа светловолосых великанов все бежала за вертолетом, повторяя все его маневры,— круг над огородами (там и правда что-то росло, но вертолетчик не разглядел, что именно), движение по прямой через поляну и в лес... Долго ли они бежали за ним, вертолетчик тоже не мог бы сказать.
Все происшедшее оставляло какое-то странное чувство нереальности. Было? Не было? Он видел кусок чего-то непонятного, необъяснимого и сам не понимал — чего. Впрочем, рассказать о виденном он рассказал, и его рассказ приняли легче, чем вертолетчик опасался.
Среди вертолетчиков, летающих над Тоджинской котловиной, давно ходит слух, что есть в глухой тайге неведомые поселки, никак не связанные с цивилизацией. Приключения, похожие на приключения вертолетчика, испытывают, конечно, не все, но все-таки довольно многие. Так что психом его не сочли и не считали, что он все выдумал, набивая себе цену. Еще несколько человек выходили на такие же поселки, никак не связанные с остальной цивилизацией. Всех, кто зависал над ними, ждал такой же нелюбезный прием, и если даже вертолетчики садились, то из машин не выходили.
Объясняют эти деревушки по-разному: кто говорит, что это беглые фанатики-старообрядцы. Искали они Беловодье — обетованную страну, где молочные реки текут в кисельных берегах, да и поселились подальше от остального человечества. Беловодья, правда не нашли, но зато нашли безлюдную страну, где могли жить по законам своей веры, не подвергаясь притеснениям, и могли вырастить своих детей в своих представлениях. Так, мол, и живут старообрядцы сами в себе и сами для себя. Ни сами к людям не выходят, ни к себе никого не ждут и всех приходящих на всякий случай убивают: а вдруг человек потом сбежит и раскроет, где стоит такой поселок?
Поговаривают и о крестьянах, бежавших целыми деревнями от коллективизации в начале 1930-х годов. Мол, живут они по своим законам, общиной, и тоже всех посторонних к себе не очень ждут. Из уст в уста передается история, как в начале 1960-х годов два геолога совершенно случайно попали в такой поселок. Ну, и предложили им на выбор: или смерть, или навсегда остаться в поселке. Те, естественно, выбирают остаться, а им: нет, вы еще подумайте... Потому что мы вас сначала женим, а уже как дети пойдут, из деревни начнем выпускать. А сбежите — убьем ваших детей... Годится?
Если верить передаваемой из уст в уста легенде, один из геологов все-таки сбежал — через несколько лет, оставив в поселке заложниками жену и детей. Убили их или нет, неизвестно, потому что когда в поселок ворвались представители власть предержащих, деревня-то оказалась брошенной. Беглецы сбежали еще раз, растворились в таежной беспредельности, и бежавший геолог никогда не узнал о судьбе своей таежной семьи.
В какой степени это легенда, в какой истина — не знаю. Скорее всего, какие-то случаи были, но откуда мне знать, насколько точно их передают? Но и все истории про старообрядцев, про бежавших крестьян не объясняют кое-чего... Ну, допустим, избы по-черному, ну, нет деревенской улицы,— ладно, беглецы одичали в горах. Но каким образом они ухитрились за два-три поколения подрасти сантиметров на тридцать и почему оружие у них бронзовое — вот этого легенда не объясняет.
У этих деталей есть другое, уже совсем безумное объяснение, куда более безумное, чем беглые русские люди. Дело в том, что в XX веке до Рождества Христова в Минусинскую котловину пришли рослые светловолосые люди, плавившие бронзу и делавшие бронзовые мечи. По одним сведениям, рослые люди, динлины китайских летописей, исчезают из Южной Сибири в III—IV веках по Рождеству Христову — тогда из глубин Центральной Азии хлынули монголоидные гяньгуни и ассимилировали рослых светловолосых великанов. По другим же сведениям, до XIII века европеоиды преобладали в Хакасии. Уже после нашествия монголов, когда победители сознательно меняли население, переселяя покоренных в Северный Китай, а Минусинскую котловину населяя своими тюркоязычными подданными,— тогда только исчезло прежнее, рослое и светловолосое население. Исчезли те динлины, о которых китайцы писали как о неприятных по внешности людях: слишком больших, грубого сложения, с отвратительно светлыми глазами и светлыми волосами, такими, что противно и страшно смотреть...
Ну так вот, светловолосые гиганты Тоджинской котловины очень уж напоминают динлинов... И даже бронзовое оружие! Есть, конечно, опасность, что образованные вертолетчики объясняют виденное так, как им интересно и удобно. В конце концов, многое ли можно рассмотреть с воздуха, пусть с небольшой высоты? Может быть, какие-то черты динлинов просто приписываются как раз беглым русским?
Но все это — только никем не доказанные, вполне спекулятивные предположения. Мой же знакомый вертолетчик клянется, что про динлинов услышал много позже того, как светловолосые великаны с жестокими, злобными лицами махали в его сторону бронзовыми мечами и ножами.
А разгадки не знает никто.

Гл а в а 21
НЕВЕДОМАЯ ДЕРЕВНЯ
Но я видел Ногайскую бухту и тракты!
Залетел я туда не с бухты-барахты!
В. Высоцкий
Эту историю рассказал мне старый геолог, Богдан Секацкий, работавший в Красноярском крае бог знает сколько времени, с начала тридцатых годов. Живая легенда, опытный и мудрый человек, он вызывал уважение всех, кто приближался к нему. Имя я, конечно, изменил, тем более, что Секацкий уже несколько лет пребывает в другом мире. Всякий, кто знаком с миром красноярской геологии, конечно, легко поймет, кого я имел в виду, но называть этого умного, ироничного и приятного человека настоящим именем не хочется.
А история эта произошла с Секацким где-то перед самой войной, в эпоху Великой экспедиции, когда перед геологами ставились задачи простые и ясные: любой ценой открывать месторождения. Как работать, где, за счет чего — неважно. Сколько людей погибнет и потеряет здоровье — тоже неважно, а важно только находить и разрабатывать.
В те годы нарушение техники безопасности оставалось делом совершенно обычным, и нет совершенно ничего странного, что молодого, 28-летнего Секацкого отправляли в маршруты одного. В том числе в довольно тяжелые маршруты, по малоизвестным местам. В то лето он работал по правым притокам Бирюсы. Той самой, о которой песня:
Там где речка, речка Бирюса...
Бирюса течет, впадая в речку Тасееву, а та впадает в Ангару. И Бирюса, и Тасеева рассекают темнохвойную тайгу, текут по местам, где хриплая сибирская кукушка не нагадает вам слишком много лет, где округлые холмы покрыты пихтой, кедром и ельником. В этих местах даже летом температура может упасть до нуля, и заморозки в июле месяце бывают не каждое лето, но бывают. В те времена лоси и медведи тут бродили, не уступая человеку дорогу, и Богдан Васильевич рассказывал, как видел своими глазами: медведь копал землю под выворотнем, ловил бурундука, выворачивая из земли небольшие золотые самородки.
— Так, с ноготь большого пальца,— уточнил тогда Секацкий.
— И вы их все сдали?!
— Конечно, сдал. Мы тогда не думали, что можно что-то взять себе, мы мощь государства крепили...
И Богдан Васильевич, пережиток прошлого и живой свидетель, усмехнулся довольно-таки неприятной улыбкой.
Историю эту он рассказал мне года за два до своей смерти. Рассказывал, надолго замолкал, жевал губами и раздумывал, склоняя голову к плечу. На вопрос, рассказывал ли он ее еще кому-то, не ответил, и я не уверен, что ее никто больше не слышал. Передаю ее так, как запомнил.
В этот год Секацкий должен был проделать маршрут примерно в 900 километров. Один, пешком, по ненаселенным местам. То есть раза два на его пути вставали деревни, и тогда он мог оставить в них собранные коллекции, а дневники запечатывал сургучной печатью у местного особиста или у представителя власти (председателя колхоза, например) и возлагал на этого представителя власти обязанность отослать коллекции и дневник в геологоуправление. А сам, отдохнув день или два, брал в деревне муки, крупы, сала и опять нырял в таежные дебри, пробирался то людскими, то звериными тропинками. Бывали недели, когда Секацкий беседовал с бурундуками, чтобы не забыть людскую речь.
— Разве за неделю забудешь?
— Совсем не забудешь, конечно... Но потом бывало трудно языком ворочать, И знаешь, что надо сказать, а никак не получается, отвык. Так что лучше говорить: с бурундуками, с кедровками, с зайцами. С бурундуками лучше всего — они слушают.
— А зайцы?
— Зайцы? Они насторожатся, ушами пошевелят, и бежать...
К концу сезона Богдан Васильевич должен был пересечь водораздел двух рек, Бирюсы и Усолки, проделать звериный путь горной тайгой, примерно километров сто шестьдесят.
После семисот верст такого пути, двух месяцев в ненаселенной тайге это расстояние казалось уже небольшим. Тем более, Секацкий последние десять дней, по его понятиям, отдыхал, наняв колхозника с лодкой. Обалдевший от счастья мужик за пятьдесят копеек в день возил его на лодке вдоль обрывов, а пока промокший Секацкий сортировал и снабжал этикетками свои сборы — разжигал костер, готовил еду и вообще очень заботился о Секацком, даже порывался называть его "барин" (что Секацкий, из семьи, сочувствовавшей народовольцам, самым свирепым образом пресек). За десять дней мужик заработал пять рублей; при стоимости пшеницы в три копейки килограмм он уже на это мог кормить семью ползимы и пребывал просто в упоении от своей редкой удачи.
А Секацкий прекрасно отдохнул и с большим удовольствием углубился в таежные дебри. За три месяца работ на местности он привык к тайге, приспособился. Засыпая на голой земле, Секацкий был уверен, что если появится зверь или, не дай Сталин, лихой человек, он всегда успеет проснуться. Утром просыпался он мгновенно, с первым светом, и сразу же бодрым, энергичным. Не было никаких переходов между сном и бодрствованием, никаких валяний в постели, размышлений.
Просыпался, вставал, бежал рубить дрова, если не нарубил с вечера, а если нарубил, то разжигал костер. Утра в Сибири обычно сырые, холодные, а в августе еще и туманные. Только к полудню туман опускается, тайга немного просыхает, и идти становится легко. Если бы стоял июнь, Секацкий выходил бы в маршрут не раньше полудня — ведь никто не мешает ему идти весь вечер, если есть такая необходимость и если еще светло. А в июне и в десять часов вечера светло.
Август, и выходить приходилось еще в тумане, да еще и двигаться вверх, к сырости и холоду, к еще более мрачным местам. Пять дней шел он все вверх и вверх, добираясь до обнажений пород в верховьях местных малых речек; по пути Секацкий пел и насвистывал, рассказывал сам себе, как будет выступать, отчитываясь о работе, и выяснять отношения с коллегами. Говорил и пел не только чтобы не забыть человеческую речь, но и чтобы заранее предупредить любого зверя, что он тут. В августе медведь не нападает, но если человек наступит на спящего зверя, просто пройдет слишком близко или появится внезапно — тогда медведь может напасть. Медведи и лоси, которых встречал Секацкий, слышали его издалека и имели время для отхода. А для котла он убивал глухарей и зайцев, даже не тратя времени для охоты. Видел на маршруте подходящего глухаря — такого, чтоб не очень крупный и чтобы не надо было лезть очень уж глубоко в бурелом. Если попадался подходящий — он стрелял, совал тушку в рюкзак и кашу варил уже с мясом.
Поднявшись к обнажениям, Секацкий еще четыре дня работал, не проходя за день больше пятнадцати километров, то есть почти стационарно. А когда все сделал, начал спускаться в долину уже другой реки. Опять он делал переходы по двадцать, по тридцать километров, идя по звериным тропам или совсем без дорог. Тут на карте показана была деревушка, но с пометкой — "нежилая". Секацкий не любил брошенных деревень, и не осознанно, не из-за неприятной мысли про тех, что могут поселиться в брошенных человеком местах, а скорее чисто интуитивно, смутно чувствуя, что в брошенных местах человеку не место. Ведь вы можете быть каким угодно безбожником, но в поселке, из которого ушли люди, вам за вечер много раз станет неуютно, и с этим ничего нельзя поделать. А зачем ночевать там, где ночевка превратится в сплошное переживание и напряжение? Ведь всегда можно устроиться в месте приятном и удобном — на берегу ручейка, под вывороченным кедром или просто на сухой, уютной полянке.
Так что Секацкий, скорее всего, или совсем не пошел бы в деревню, или постарался бы пройти ее днем, просто заглянуть — что за место? Вдруг пригодится, если здесь будут вестись стационарные работы! Но километрах в десяти от нежилой деревушки Ольховки Секацкий вышел на тропу, явно проложенную человеком, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой, а в двух местах и с обрубленными ветками там, где они мешали движению. В одном месте по тропе прошел огромный медведь, оставил цепочку следов. Не такой великий следопыт был Секацкий, а подумалось почему-то, что зверь шел на двух задних лапах — наверное, хотел подальше видеть, что там делается на тропе.
Значит, люди все-таки живут! Богдан Васильевич вышел на перевал, к долине малой речки Ольховушки, и уже без особого удивления заметил дымок над деревьями. Вообще-то, сначала он собирался заночевать прямо здесь, благо плечи оттягивал вполне подходящий тетерев, а уже утром идти в деревню... Но тропа как раз ныряла в долину, оставалось километров семь до деревни и часа два до темноты. Как раз! И Богдан Васильевич лихо потопал по тропе.
Путь уставшего человека под рюкзаком, под полутора пудами одних только образцов мало напоминает стремительный марш-бросок чудо-богатырей Суворова. И все же через полтора часа хода показались первые огороды. Странные огороды, без жердей и столбов, без ограды. И какие-то плохо прополотые огороды, где сорняки росли между кустиками картошки, свеклы и моркови. Странно, что все эти овощи росли вперемежку, а не особыми грядками. Тропа стала более широкой, и даже в этом месте различались следы медвежьих когтей: звери ходили и тут.
Еще несколько минут, и в сумерках выплыл деревянный бок строения.
— Эй, люди! Я иду! — прокричал изо всех сил Секацкий. Не из греха гордыни, нет — просто он совершенно не хотел, чтобы им занялись деревенские собаки. Пусть хозяева слышат, что гость подходит к деревне открыто, а не подкрадывается, как вор или как вражеский разведчик.
Ни один звук не ответил Секацкому: ни человеческий голос, ни собачий лай. Тут только геолог обратил внимание, что никаких обычных деревенских звуков не было и в помине. Ни коровьего мычания, ни лая, ни блеяния, ни девичьего пения или голосов тех, кто переговаривается издалека, пользуясь тишиной сельского вечера. Деревня стояла молчаливая, тихая, как будто и правда пустая. Хотя — огороды, и следы на тропе вроде свежие... Да и дымок вон, только сейчас уменьшается, а то валил из трубы, ясно видный.
И на деревенской улице было так же все пусто и тихо. Ни подгулявшей компании, ни старушек на лавочках, ни девичьих стаек, ни парней, спешащих познакомиться с чужим. Никого! И дыма из труб соседних домов не видно.
Уже приглядываясь внимательно, пытаясь сознательно понять, что же не так в этой деревне, Секацкий заметил: возле бревенчатых домов нет коровников, овчарен, свинарников. Запахи скота или навоза не реяли над деревней, солома или сено не втаптывались в грязь, копыта не отпечатывались на земле деревенской улицы. И не было мычания, блеяния, хрюканья, собачьего лая. Совсем не было... Странно.
Вот как будто симпатичный дом: почище остальных, с покосившейся лавочкой у ворот.
— Хозяева! Переночевать не пустите?
Откуда-то из недр усадьбы вывалился мужичонка, и Богдан Васильевич впервые увидел, кто же живет в этой деревне. Странный он был, этот мужик с руками почти до колен, с убегающим лбом, почти что без подбородка. Вывалился, уставился на Богдана глазками-бусинками с заросшего щетиной лица, только глаза сверкают из щетины. Вывалился и стоит, смотрит.
— Здравствуй, хозяин! Можно у вас переночевать? Я геолог, иду от Бирюсы, десять дней пробыл в тайге...
Мужик молчал, и Богдан Васильевич поспешно добавил:
— Я заплачу.
Вообще-то, предлагать плату — решительно не по-сибирски, и даже если вы даете деньги, то делается это перед самым уходом, неназойливо и порой даже преодолевая сопротивление хозяина. Вы не платите, вы дарите деньги. Хозяин хотя для виду сопротивляется, но принимает дар, чтобы вас не обидеть. Условности соблюдены, все довольны, потому что норма жизни в тайге — принимать, укладывать спать и кормить гостя, не спрашивая, кто таков.
Но Богдан Васильевич уже решительно не знал, как вести себя в этой деревне. Мужичонка еще с минуту стоял, напряженно наклонившись вперед, и у Секацкого мелькнула дикая мысль, что он принюхивается.
— Ну что ж, ночуй...— произнес мужичонка наконец, посторонился и снова замер в напряженной позе, немного подавшись вперед.
Секацкий прошел в ограду, удивляясь запущенности, примитивности строения. Даже крыльца не было при входе, открывай дверь, шагай — и ты на земляном полу, уже в доме.
— Здравствуйте, хозяева!
В углу возилась, что-то делала крупная женщина, заметно крупнее мужичонки. Возле нее — двое детишек, лет по восемь. Все трое обернулись и так же смотрели на Секацкого. Без злости, угрозы, но и без интереса, без приветливости.
У всех трех было такое же странноватое выражение лиц, низкие лбы, почти полное отсутствие подбородков, как и у того первого мужичонки, что неслышно вошел вслед за Богданом.
— Здравствуйте! — повторил он, изображая милую улыбку.— Можно, я у вас переночую?
Все трое так же смотрели, не выражая почти ничего взглядами, не шевелясь.
—- У меня документы в порядке, посмотрите!
И тут никто не шелохнулся. Идти в другой дом? А если и там будет то же самое? И Богдан Васильевич сбросил рюкзак, вытащил банку сгущеного молока, поставил на заросший грязью стол.
— Вот, прошу откушать городского лакомства!
И поймал самого себя за язык, едва не произнеся вслух второй части этой обычнейшей шутки: что в деревнях вот доят, а в городе сгущают и сахарят. Тут, пожалуй, говорить этого не стоило.
— Ночуй...— разлепила губы хозяйка, и дети тоже подхватили вдруг с каким-то ворчащим акцентом:
— Ночуй... Ночуй...
И хозяйка уже повернулась к гостю спиной, что-то стала делать в углу. Дети повернулись и присоединились к матери, и Богдан остался один стоять посреди комнаты.
— А почему вы, Богдан Васильевич, не выложили им своего свежего тетерева? Логичнее всего, как будто...
— А вот этого я и сам не могу объяснить... Сейчас я думаю, что правильно поступил... Вот расскажу до конца, тогда суди сам, правильно я сделал, что не выложил, или неправильно. Но тогда я ведь не думал ни о чем, просто действовал, как удобнее... психологически удобнее, и все. Как-то мне вот не хотелось им давать тетерева, а почему — не знаю, врать не хочется.
Богдан Васильевич оказался в странном и непочтенном положении: сидел посреди избы на лавке и изо всех сил пытался разговорить хозяев, стоявших к нему спиной. Опыт подсказывал, что рассказы — естественная часть лесной вежливости. Тебя кормят и поят, ты ночуешь в тепле и безопасности и даешь хозяевам то, что в силах им дать,— свои рассказы, информацию о чем-то. Они ведь не знают то, что знаешь ты, не видели мест, где ты побывал, и не шли твоими дорогами. Уважай хозяев, расскажи!
Но эти хозяева не спрашивали ни о чем; они даже и на все разговоры Богдана молчали, не пытаясь отделываться и ни к чему не обязывающими междометиями типа "ай-яй-яй!", "да?" или хотя бы "угу". Они просто молчали, и все. Ни враждебности, ни недовольства не чувствовал Богдан в этих обращенных к нему спинах, но точно так же не чувствовал он к себе и ни малейшего интереса. Уже стемнело, и в избе царила практически полная тьма, а хозяева так же уверенно передвигались по жилищу, так же не нуждались в свете.
— Хозяйка, давай свет зажгу!
В рюкзаке у Богдана Секацкого, среди всего прочего, был и огарок свечки.
— Сейчас.
Это были первые слова, сказанные хозяйкой за весь вечер, и после этих слов она с ворчанием, сопением наклонилась к печке, стала на что-то дуть и выпрямилась с сосновой щепочкой длиной сантиметров двадцать, ясно горящей с одной стороны. Лучина! Богдан, конечно, слышал о таком, но никогда не видел, даже в самых глухих деревнях.
Хозяйка сунула лучину в щель между бревнами стены, совершенно не боясь пожара, и стукнула об стол чугунком. Богдан понял, что это и есть ужин, и удивился: вроде бы никто ужином не занимался. Да, это и был ужин — неизвестно когда сваренные клубни картошки и свеклы. Сварены они были неочищенными и, судя по всему, непромытыми — на зубах все время хрустел песок, губы пачкала земля. Хозяева ели все прямо так, не очищая. Богдан слышал о семьях старообрядцев, где не полагается чистить картошку, чтобы есть ее "как сотворил Господь", но тут-то было что-то другое... да и молитвы перед едой никто не прочитал.
Богдан открыл банку сгущенки (до него никто к банке и не прикоснулся), дал одному из мальчиков полизать сладкую струю. Парень тут же сграбастал банку, стал шумно сосать из нее. Младший потянул банку к себе, возникла борьба, и мать быстро, ловко дала каждому по подзатыльнику. Банка осталась у младшего, и Богдан счел разумным достать еще одну. Банка была последняя, но идти оставалось от силы два дня, уже не страшно...
Что еще было странно, так это какие-то скользящие, не прямые взгляды исподтишка, которые бросались на него. В любой деревне, где он бывал до того, его рассматривали в упор, откровенно, как всякого нового человека. А тут— никакого интереса к рассказам, никакого общения, только эти странные быстрые взгляды. А из всей остальной деревни вообще никто не пришел посмотреть на гостя...
Стоило подумать об этом— и удивительно бесшумно, с какой-то неуклюжей грациозностью возник в дверном проеме еще один человек — крупнее хозяина, но мельче хозяйки, с такими же длинными руками и убегающим лбом (как, наверное у всех в этой деревне).
Гость стоял в сторожкой позе, наклонившись вперед, и Секацкому опять пришла в голову неприятная мысль, что сосед тоже принюхивается.
— Здравствуйте.
Гость кивнул обросшим лицом в сторону Секацкого, вошел и сел, а хозяева не поздоровались.
— Не расскажете, как выйти в жилуху? — обратился к гостю Секацкий. Он чувствовал, что еще немного — и начнется нервный срыв от всей этой напряженной, звенящей неясности.
— Куда-куда?
Голос у гостя трескучий, нечеткий.
— Не расскажете, как выйти к другим людям?
— А... К людям. Это пойдешь по тропе, вдоль ручья. Тропа выведет на просеку. По ней пойдешь до дороги. По дороге будет уже близко.
— По просеке сколько идти?
— До самой дороги, сворачивать не надо.
— А километров сколько?
Гость раздраженно дернул плечом, буркнул что-то неопределенное. Они с хозяином переглянулись, вышли.
— Спасибо, хозяйка.
Молчание.
Секацкий тоже вышел вслед за ними, разминая в пальцах папиросу. Хозяин и гость стояли возле забора и что-то бормотали на непонятном языке... или просто показалось так Секацкому? Позже он не был уверен, что эти двое издавали членораздельные звуки.
Богдан чиркнул спичкой, закурил. Мужики не сдвинулись с места, когда он вышел, а теперь сделали несколько шагов, отодвигаясь от папиросного дыма.
— Не курите, мужики?
В ответ — невнятное ворчание.
— Ну не курите — и не курите, мне больше останется... А ручей — он в той стороне?
— В той...
Богдан трепался еще несколько минут — пока курил эту папиросу и еще одну, вслед за первой. Мужики так и стояли неподвижно, в тех же сутулых, напряженных позах.
Они не знали совершенно ничего про самые обычные вещи: про сельпо, про геологические партии, про электричество или, скажем, про строительство ДнепроГЭСа. Не знали, или не понимали, про что ведет речь Секацкий?! Богдан Васильевич был не в силах этого понять и вернулся укладываться спать.
— Хозяйка! Куда мне лечь? Сюда можно?
В ответ — невнятное ворчание из глубины угольно-черной избы, какое-то повизгивание, поскребывание. Судя по звукам, хозяйка с детьми легла на широкой лавке, под окном. У противоположной стены свободна другая лавка, и на ней-то устроился Богдан. Было ясно, что никакого постельного белья тут не будет, и Секацкий стал пристраивать на лавке свой спальный мешок. Лавка оказалась липкая, пропитанная кислым мерзким запахом; Богдан с ужасом подумал, как он будет потом отстирывать спальник... да и постелил его на пол, оставив лавку между собой и комнатой.
Где-то ворочалась, возилась хозяйка, повизгивали дети, как собачонки, хозяин так и не пришел. Богдан Васильевич только сейчас понял, что не знает имен никого из этих людей.
Не спать до утра? Секацкий готов был не спать, не то чтобы из страха, но все же смутно опасаясь непонятного. Хорошо хоть, что он знал, куда идти: сказанное гостем подтверждало известное по карте. Для Богдана было главное узнать, как удобнее дойти от этой деревни до просеки, уже показанной на его карте. Если вдоль ручья вьется тропа — все просто, как таблица умножения,
Нет, ну кто они, эти непонятнейшие люди?! Убежавшие от Советской власти? Но почему такие странные? За несколько лет не могло появиться у них обезьяньих черт! Может, это старообрядцы?! Говорят, есть такие, сбежавшие в леса еще при Екатерине. Но и за двести лет не могли они превратиться в человекообразных обезьян.
Богдан размышлял, вдыхая холодное, липкое зловоние скамейки, жалел, что нельзя закурить; все вокруг него поплыло от усталости. Не спать бы... А с другой стороны, так недолго и потерять силы. Тогда, может быть, завтра утром убежать из деревни и уже на просеке поспать? Мысли путались, словно пускались в пляс, и Богдан незаметно уснул.
Стояла глухая ночь, не меньше часу ночи, когда Секацкий вдруг проснулся. Когда долго проживешь в лесу, чувства обостряются. Как в тайге Секацкий не боялся, что к нему неожиданно подойдут, так и здесь, в избе, почувствовал — кто-то рядом, кто-то подвигается все ближе. Это не был испуг, не было чувство опасности,— но он точно знал, что он не один.
Какое-то время Секацкий тихо лежал с открытыми глазами, привыкал к угольно-черной темноте. Постепенно обозначились стены, стол, за которым ели, лавка... Секацкий не столько видел их, сколько угадывал по еще более густой, черной тени. Еще одно пятно, чернее окружающей черноты, медленно двигалось к нему. Ага! Предчувствие не обмануло. Вот обозначились контуры плотного тела, удлиненной башки с круглыми ушами... Медвежья голова легла на лавку, и Богдан резко присел, рванулся из спального мешка.
Тьфу ты! Почудится же такое... Давешний мужичонка-хозяин стоял на коленях у лавки. Что принесло его — неясно, и, может быть, с самыми черными мыслями тихо крался он к лежащему Богдану... Но был это он, хозяин дома, со своей заросшей харей; с чего это почудилось Богдану? Ну, подбородка нет, низкий лоб, всклоченные волосы принял за волосы на шее медведя, "ошейник"... Глупо до чего!
Какое-то время они так и стояли по разные стороны скамейки, и их лица разделяло сантиметров семьдесят, не больше.
— Слышь... У тебя ватник есть? — спросил вдруг хозяин Богдана. Тот вздрогнул, чуть не подпрыгнул от неожиданности.
— Ну, есть у меня ватник... Тебе нужен? Невнятное ворчание в ответ.
— Да, у меня ватник есть... Хочешь, я дам тебе ватник?
Хозяин молчал, и Богдан не был уверен, что тот его слышит и понимает.
— У тебя палка есть? опять спросил вдруг хозяин.
— Какая палка?
— У тебя палка есть?
— Да, есть.
И опять Секацкий не поручился бы, что хозяин его слышит и тем более — что понимает сказанное.
— Хозяин, тебя как зовут?
Молчание.
— Меня Богданом кличут, а тебя?
Молчание.
— Тебе нужна палка?
Молчание.
— Ты хочешь крови? — вдруг сказал хозяин.
— Не-ет... Нет, я крови совсем не хочу... Почему ты спрашиваешь про кровь?
Ворчание, невнятные горловые звуки, как издаваемые младенцем, но только очень сильным и большим.
— Я живу в городе, в доме на третьем этаже,— начал рассказывать Богдан, и у него тут же появилось ощущение, что его тут же перестали слушать.

<< Предыдущая

стр. 6
(из 12 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>