стр. 1
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>



Эта электронная публикация посвящается памяти замечательного человека Виктора Гребенникова. Его книга «Мой Мир» написана с огромной любовью к жизни, насекомым, к любимому делу, к Земле. К сожалению, книга была издана незначительным тиражом, поэтому эта публикация является попыткой донести слова автора до максимального числа читателей. Книга рекомендуется к прочтению всем возрастам. По-моему глубокому убеждению ее необходимо ввести в курс обязательной школьной программы.

С уважением, TedBeer.



























































I" Мой мир
ОТ АВТОРА
Издать книгу помогли мне много хороших людей; за недостатком места вынужден перечислить лишь некоторых:
редактора Владимира Ярцева, художественных редакторов Алису Тобух и Виталия Минко — за подготовку книги к печати;
директора Центра независимых экологических программ Марию Черкасову, ди­ректора Центра координации и информации Социально-экологического союза (Мо­сква) Святослава Забелина — за моральную и организационную поддержку, за материальную помощь;
депутата Совета Российской Федерации, председателя Законодательного собрания Кемеровской области Амана Тулеева — за средства на напечатание красочного рекламного буклета, без которого книга не увидела бы свет, и за личную духовную
поддержку;
фонд Джона и Екатерины Макартуров (США) — за выделение крупного денежного гранта в 30 тысяч долларов на издание этой книги, с замечательным, по нашим временам, условием — изрядную часть тиража раздать детям бесплатно;
директора общественной организации ЭНСИ Ольгу Шиганову (Новосибирск) — за организационные дела, работу с документами, поездки, добычу бумаги и многое
другое;
свою семью — сына Сергея, жену Тамару, внука Андрея — за многолетнюю разнообразную помощь, без которой книга (а я рисовал-писал ее дома, сильно их всех стеснив) просто не получилась бы.
Не могу не отблагодарить и энтомологов, поделившихся «натурщиками» (в том числе и наиредчайшими) для иллюстраций: из Новосибирска — В. Ивонин, Ю. Коршунов, В. Дубатолов, П. Устюжанин; с Дальнего Востока — В. Кузнецов; из Крыма — Л. Славгородская, Ю. Будашкин, С. Иванов; из Алма-Аты — П. Мариковский; из Украины — А. Осычнюк, М. Нестеров, Н. Щербак; из Германии — Г. Петере; из Франции — П. Галант.
Двойная дата на некоторых картинках означает, что это я рисовал дважды — до 1947 года (все рисунки были конфискованы при моем аресте) и после 1953-го, когда в годы Великой Оттепели я вновь оказался на свободе.
Много сделал для объяснения открытого мною в Стране Насекомых эффекта полостных структур, потянувшего за собою целую цепь еще более удивительных явлений (глава «Полет»), петербургский физик В. Золотарев.
Ну а главное-преглавное спасибо — моим ученикам, и сегодняшним, пока еще юным, и давним, которые когда-то были юными: без многолетнего общения с ними я наверняка превратился бы в черствого бюрократа. Им, молодым, в первую очередь — этот мой скромный, но, наверное, в чем-то необычный труд.

Светлой памяти моего брата Анатолия,
погибшего в море под Севастополем
в страшном тысяча девятьсот сорок втором году
за милую мою родину — Крым, —
посвящаю эту книгу.

Глава I.
ЛЕТНЯЯ ночь



Сон долго не приходил.
Разве уснешь быстро, когда вокруг тебя столько чудес, от которых почти отвыка­ешь, живя в городе, — звездное небо, темные замершие клубы кустов и деревь­ев, таинственные ночные звуки...
А потом замелькало перед глазами зна­комое видение. Будто иду я по широкому — до горизонта — многоцветнейшему лю­церновому полю, густая прохладная зе­лень с лиловыми, белыми, желтыми, ро­зовыми кистями соцветий раздвигается, уходя назад, и ясно-ясно видно каждый стебель, каждый цветок, каждый сочный трехдольчатый лист. И еще будто над по­лем мелькают яркокрылые бабочки, боль­шие шмели и разные пчелы — золоти­стые, серые, пестрые, — вьются у соцве­тий, перелетают с одного цветка на дру­гой. На ходу я внимательно-внимательно приглядываюсь к пчелам, что на цветках, и то ли произношу, то ли записываю странные, но знакомые слова: «мелиттур-га» — одна... рофит — один... ме-гахилы — две, нет, даже три... антофора — одна... » Этого мне мало, я силюсь увидеть, узнать среди множества пчел какую-то особенную, очень мне нуж­ную, но мелькают перед глазами другие насекомые, проплывают зеленовато-голу­бые трилистники, уходят назад цветы, и на их место встают все новые и новые.
И уже будто не иду я, а низко-низко лечу в воздухе лицом вниз, и подо мною, как огромный ковер, неторопливо развер­тывается и движется назад это поле со шмелями, пчелами, бабочками и цвета­ми, необыкновенно отчетливыми и в то же время какими-то немножко ненастоя­щими.
Вспомнилось: так бывает, когда ты це­лый день собирал ягоды. Перед тем как заснуть, видишь лесные поляны, усеянные спелой земляникой, а ты будто рвешь эти ягоды, рвешь, рвешь...
И подумалось: это, наверное, бывает всегда, когда целый день пристально вгля­дываешься во что-нибудь под ярким сол­нцем.
А Сережа давно уснул, и ему тоже перед сном, наверное, виделось такое — множество насекомых над люцерновым многоцветным полем.

* - ± ?
т НИ * |
( «Л*
*1




Кто ягоды видит, кто пчел и шмелей... Мы спим.
Жемчужное небо светлой летней ночи с редкими огоньками звезд обрамлено со всех сторон зубчатой кромкой темного ле­са. Даже на самых вершинах деревьев не шелохнется ни один лист: березы тоже спят, отдыхая от шума дневных жарких ветров.
Козодой — ночная длиннокрылая пти­ца — вынырнул из мрака, бесшумно пролетел над росистыми травами, над людьми, лежащими у кустов, шарахнулся в сторону — и скрылся столь же бесшумно в зарослях.
Вышел еж, хозяин ночных лужаек, по­вел по сторонам длинным, влажным на кончике носом, едва заметным в сумерках

клубком покатился по поляне и захрустел найденным в траве жуком.
Прошелестела трава, кто-то в ней тихо пискнул... Снова шорох, но уже дальше, в глубине темного куста.
Мерцающая светло-желтая звезда все дальше и дальше отходит от вершины бе­резы.
Но мы с Сережей не видим и не слы­шим этих чудес. Целый день мы считали пчел и шмелей на этом громадном поле, пересекая его раз за разом вдоль и попе­рек и отмечая крестиком в колонках мар­шрутных листов каждое увиденное насе­комое — и все это под палящим солнцем. Мы очень устали за день.
Сейчас мы крепко спим.
...Среди ночи я вдруг открываю глаза: большая ночная бабочка трепещет крыль­ями над самым лицом. Потом подлетела

А вот что я увижу,
проснувшись...

к ветке, коснулась холодных росяных ка­пель, нависших на листьях, и с мягким «ф-р-р-р» исчезла в полумраке.
Светлеет прохладное небо. Уже нет той желтой звезды у вершины березы — она или ушла за другое дерево, или поблекла в серебристой мгле короткой летней ночи.
Где-то неподалеку поет запоздалый ко­мар.
От росы мне зябко. Поправив на Се­реже одеяло, придвигаюсь к нему поплот­нее, надо ведь выспаться; скоро, наверное, уж и рассвет.
Странный сон приснился мне под утро. Стою я будто у холста огромной панора­мы, изображающей степь. На палитре у меня — масляные краски, в руке — длин­ная-предлинная кисть. Я смешиваю тем­ную лазурь с белилами, и получается го­лубой цвет, но краски какие-то тугие, не­податливые, словно резиновые, и переме­шиваются с трудом. Но почему я здесь? Ведь эти громадные холсты, декорации, краски, живопись — все это было давно-давно, я уже много лет как энтомолог, — неужели кто-то все перепутал? Наконец, голубой цвет готов, примерно тот, что мне нужен; приближаюсь к панораме — а холст далеко-далеко — и накладываю маз­ки на уже голубое небо... Однако небо хоть и написано на холсте, но оно — настоящее, высокое, и все то, что на этой панораме: горизонт, степь, травы — тоже все настоящее. Мне поручено сделать па­нораму лучше, освежить, подправить, до­писав ее масляными красками, но ведь степь и небо — это часть мира, это весь мир, вся природа. А красок мало, да они какие-то неяркие, полузасохшие. И вдруг осознаю, какая великая ответственность ле­жит на мне: если сделаю что-нибудь не так — как тогда? А если вообще испорчу работу? Почему же я все-таки не знаю, кто и когда мне ее поручил, эту работу, и зачем я за нее взялся?
...Но вдруг, открыв глаза, вижу над собою иной мир. Высокие деревья, верши­ны которых уж тронуты солнцем, яркое небо над ними, не такое, как во сне, а серебристое, светлое, вижу стрекозу на фоне этого неба, вылетевшую на первую утреннюю охоту. Рядом спит Сережа. Вда­леке знакомо гуднула электричка, окон­чательно возвращая меня к действитель­ности и быстро гася странное волнение, что я испытал во сне.
Пройдет полчаса, и, вооружившись пинцетами, лопатой, планшетом с картой, мы превратимся в открывателей чудес, могущих поспорить с самым фантастиче­ским сном: мы будем наблюдать жизнь обитателей нашей поляны, нашей завет­ной Страны Насекомых. Здесь, неподале-

ку от люцернового поля, закопали мы по весне несколько десятков специальных де­ревянных домиков для шмелей. Многие из них — мы это уже знаем — шмели сами разыскали и заселили. Найти их среди разросшихся трав поможет карта, испещ­ренная значками, с заголовком «Шмели­ные Холмы». Почему «холмы» — не помню и сам — просто это было «кодовое» на­звание, необдуманное и случайное; много лет спустя оно оказалось очень удачным: от того, что траву с тех пор там никто не косил — удалось организовать тут пер­вый в стране заказник для насекомых, — слой чернозема поднялся до пятнадцати сантиметров, и весною или осенью, когда нет трав, хорошо видно, что поляны и опушки заказника становятся как бы по­логими, но явственными холмами. Сегодня нам предстоит поднимать дерновые и до­щатые крышки шмелиных подземных до­миков, чтобы наконец увидеть — что же там, внутри заселенных ульев? Кроме то­го, нам надлежит тщательно проверить, кто и как заселил бумажные и тростни­ковые трубочки разных калибров, плот­ными связками уложенные под небольшие навесы. Потому мы здесь и заночевали.
Солнце осветило деревья уже до поло­вины. На коре ближней березы греются кучками золотые и серые мухи, вяло взле­тая и садясь на прежнее место. Это при­метила стрекоза. Пройдя низко надо мной, она вдруг взметнулась, громко зашелестев крыльями, пошла свечой вверх — и схва­тила неосторожную муху прямо в воздухе.
Возле нашего бивака жук-листоед вска­рабкался на травинку. Потоптавшись на ее вершине, приподнял надкрылья изум­рудно-зеленого цвета, с трудом выпростал из-под них слежавшиеся за ночь прозрач­ные, будто целлофановые, крылья и грузно полетел над росистой травой.
Я вылезаю из-под отсыревшего одеяла: пора будить Сергея.





Глава II. ДВОР




Иной читатель, юный иль взрослый, прочитав только что мою «Ночь на поля­не» или бегло полистав картинки — имен­но с них большей частью начинают зна­комство с книгой — разочаруется и за­хлопнет книжку «про козявок», к которым почему-либо у него «не лежит душа». А вот не торопитесь этого делать: эта книга не только о насекомых и других мелких существах, но ио многом другом — о разных чудесных уголках нашей страны, о судьбах Природы-кормилицы, о том, удастся ли ее сохранить и что может для этого сделать каждый; встретятся тут со­веты и для любителя помастерить, и для юного художника. Для тех же, кто нерав­нодушен к необычным явлениям природы, есть тут кое-что про биолокацию (лозо­ходство), телекинез (перемещение предме­тов без видимых причин), телепатию (пе­редача мыслей на расстоянии), про НЛО (неопознанные летающие объекты) и мно­гое иное.
Случилось так, что именно насе­комые — друзья моего детства — повели меня в этот Мир Неведомого, от которого у меня, повидавшего немало и прожившего более шести десятков лет, и сейчас захва­тывает дух и берет жалость: ну почему же свои самые замечательные Тайны на­секомые поведали мне не в юности или даже не в зрелые годы, когда у меня был достаточный запас времени, а сейчас, на закате жизни? Ведь они, насекомые, почти вплотную привели меня к уже приоткрыв­шимся дверям, ведущим к постижению тайн Материи, Времени, Пространства...
И оказалось: за каждой такой дверью в Неведомое поначалу идет такая особая тропинка, порой очень извилистая, порой почти исчезающая; добро бы она была там одна, а то сделал несколько шагов — и развилка, и остановишься в растерянности и изумлении, как тот витязь у былинного камня с тремя надписями-указателями; двинешься наугад по одной из стежек, пройдешь сколько-то — и опять камень-загадка на распутье. И вот что замеча­тельно; если ты любознателен, то тупико­вых дорожек в этой Стране Чудес нет вовсе, и каждая из них — и это я твердо теперь знаю — ведет в свою особую Стра­ну Тайн и Находок, к новым развилкам и перепутьям бесконечного, безграничного Познания — высшего, как я убедился, счастья, которое только может испытать


несчастью, уже основательно изуве-и мы сами, и наши предшествен­ники; впрочем, разговор об этом у нас впереди...
Сибиряк я — с начала войны, с сорок первого. И юность моя, и зрелые годы

прошли в небольшом, по сей день милом моему сердцу городке под названием Исилькуль, затерявшемся на лесостепных равнинах юго-запада Омской области, вблизи казахстанских степей. Там, в ок­рестностях Исилькуля, продутых синими зимними ветрами, пропеченных засушли­вым июльским солнцем и все равно буйно зеленеющих каждой непролазно-чернозем­ной звонкою весною, — там и сейчас часть моей души и сердца (хотя давно живу в Новосибирске), а почему — поймете из книги.
Но этому предшествовали совсем иные миры и страны: сказочное Детство, с его каким-то особым, ярким, восторженным восприятием всего, что меня окружало, и еще — Крым. Родился-то я и вырос в сказочном же городе Симферополе (это сейчас он сравнялся с остальными нашими городами — так же люден, и сер, и дымен, и тесен), ну а если точнее, то в Неаполе Скифском, у скалистого подножия кото­рого все еще шумит ручей, впадающий в Салгир, что так же вот шумел-журчал двадцать два века назад при могуществен­ном и грозном царе Скилуре. Как талис­ман детства, чем-то связывающий меня с теми временами и местами, я храню гор­стку черепков, подобранных когда-то у раскопок акрополя — центра города — скифской славной столицы.





















Такое дивное море окружало
мой родной Крым.


















































Одна из улочек
неподалеку
от нашего Дома
в Симферополе;
эта часть города
называлась тогда
Ак-Мечеть.
И еще храню два талисмана-камешка: один — с вершины моей любимой горы Чатырдага, другой — отколот от ступеньки парадного крыльца нашего дома, где я родился, и он, видавший виды ветеран, цел и по сей день, хотя перенес за пол­тораста лет и несколько войн, и земле­трясения, и многое иное. Для тех, кто любит конкретность (а я сам именно та­кой) подскажу: случится вам ехать на крымское побережье Черного моря, так с симферопольского троллейбуса, что идет на Алушту или Ялту, увидите справа те­левышку — она стоит на самой высокой скале города; там, наверху, у подножия этой вышки есть коротенькая улочка под названием Фабричный спуск (фабрика имелась в виду консервно-фруктовая, под скалой у ручья, рядом с ней ныне авто­вокзал) ; дом же мой — моя «микрородина» (кстати, до недавних лет я с любого рас­стояния мог безошибочно указать точное на нее направление) — значится сегодня на той улочке под номером четырнадцать.
Сейчас в нашем Дворе — с десяток, если не больше, семей; бывшие двор и сад — застроены флигелями, клетушками, сараями, ни кустика тут, ни травинки; заглянешь в ворота — теснота, мусор, и заходить в родной Двор не хочется... А полвека назад это был — не преувеличи­ваю — настоящий рай. Я начертил его план и ориентиры; мне легче так его опи­сывать, а читателю - предметно предста­вить, где что было.
Несовременные размахи — не правда ли? Но это было так! Мой дед по матери, дворянин Виктор Викторович Терский, пе­ред окончательным разорением своим ку­пил дочери рядовой по тем временам особ­няк. Деда я не застал. Помню лишь: не­сколько фотоальбомов с многочисленными «портретами» его лошадей и охотничьих собак; сплошь шитые бисерными розами ремни от его ружей; неохватно-огромные горы книг (им я обязан большинством своих знаний — к счастью, были там и Брем, и Фабр, и Фламмарион); портрет бабки — московской камерной певицы; старинную резную мебель; тяжеленные зо­лотые ложки, цепи, часы, «десятки», ко­торые непрактичные мои родители как-то быстро и, наверное, бестолково обменяли в симферопольском магазине «Торгсин» в голодушные тридцатые годы на муку, сви-



ной смалец и еще какую-то снедь, совер­шенно меня не интересовавшую: едва встал на ноги, как Природа начала от­крывать мне сокровищницы, перед кото­рыми блекли и те золотые ложки, и брил­лианты...
В доме, как видно из плана, было 11 комнат, да еще два флигеля во дворе. Часть этой площади порой занимали ре­дкие квартиранты, и Двор наш был тихий, чистый, зеленый-презеленый. Да и вся улица, а тогда — огромный пустырь под названием «площадь Гельвига» (первый ректор тамошнего университета) — запом­нилась мне тихой, чистой и зеленой. Лишь изредка прогромыхает колесами по камен­ному горбу улицы — скала здесь выходила на поверхность — длинная бричка-мажа­ра, груженная тяжелыми оранжевыми и зелеными шарами, и возница-татарин кри­чит гортанно: «Арбуз-диня! Арбуз-диня!» До чего же хороши были эти, прямо с недальних баштанов, ароматно-медовые дыни, и полосатые, с рубиново-холодной хрустящей серединой арбузы: каждая кле­точка этой середины была тоже круглой и крупной, с прозрачной розовой плазмой, и, как икринка, обязательно щелкала на зубах.
В одной из надворных построек разме­щалась слесарно-механическая мастерская отца. Он — выходец из крестьянской семьи — был талантливым механиком-са­моучкой, и с утра до вечера в мастерской попыхивал керосиновый движок, приводя в движение трансмиссию — вал на боль­шущих подшипниках под самым потолком зала, на валу том — большие и малые шкивы, от них вправо-влево — ремни к станкам: токарному, вальцовочному, то­чильному, пилонасекальному... Надо бы обо всем этом — в первую очередь о людях, которые меня воспитали и которые меня окружали в детстве, юности и после
— рассказать подробнее, но это, если ус­пею,— в другой книге. А эта вот книжка, о чудесах Природы, заставляет скорее выйти за двери, в мою первую Страну Насекомых — мой чудесный, зеленый Двор...
Он казался мне огромным. Хотя слово «казался» — не совсем верное: сознатель­ное знакомство с Миром я начал с раннего детства, когда по росту был втрое меньше взрослого; соответственно все, что меня окружало, было по отношению ко мне действительно втрое большим, чем сейчас,
— и дом, и Двор, и улица, и весь Город... А от улицы меня в первые годы тща­тельно оберегали — с ее «уличными» мальчишками, лошадьми, нищими, цыга­нами (неподалеку, за красноармейскими кавалерийскими казармами, располагалась некогда знаменитая Цыганская Слободка) и другими «опасностями»; выводили на улицу лишь в чинном сопровождении взрослых, что случалось не столь часто. Но, помнится, я не очень тяготился такой неволей — во Дворе, огромном, заросшем, стрекочущем и щебечущем, с густо-голу­бым небом над красными черепичными крышами сараев и флигелей, над ограж­дающими Двор высоченными, впятеро вы­ше моего роста, каменными стенами с изумрудно поблескивающими на их верх­них кромках осколками бутылок, густо и любовно туда вдавленных, что было очень красиво. Лишь потом я узнал, что это делалось по всему городу отнюдь не для красоты, а было в те поры общепринятым средством от «злоумышленников» — улич­ных пацанов, щеголявших большей частью босиком, не для шику, а от бедности, и эти лучезарные стекляшки, долженствую­щие заменить колючую проволоку, совсем не мешали юным охотникам до чьих-то абрикосов или слив запросто перемахнуть в приглянувшийся сад...
Двору нашему это не грозило: фрукто­вых деревьев всего ничего — два сливо­вых, одно абрикосовое, одна шелковица, немного малины, винограда — лоза та разрослась и цела по сей день; остальные кусты и деревья, декоративные, росли «просто так» — белая акация, сирень, жас­мин, вяз. И лишь один уголок сада имел «окультуренный вид» — деревянная ла­вочка с двумя круглыми кустами вечно­зеленого самшита по обе ее стороны, а сзади — ствол старенькой туи с тоже оформленной в виде шара густой мелко­лапчатой кроной.
И мой чудо-Двор был моей первой Страной Насекомых — теперь я его на­звал бы — если бы он уцелел! — моим первым городским энтомологическим за­поведником. Тем более, что хорошо по­мню: для коллекций я тут не ловил ни­кого, считая, что живые насекомые на территории Двора гораздо более ценны, чем они же, пойманные здесь, но убитые в морилке — баночке с ядом, засушенные на булавках и помещенные в коллекцию. Никто мне этого не внушал, никто этому не учил; наоборот, каждую неделю на деревянном чурбаке у сараев рубили шеи курам, не раз при мне топили в ведре с водой избыток кошачьего потомства... Но нет, Любовь к Живому, свойственная, на­верное, каждому из нас в раннем детстве, случайно подогретая близостью и ярко­стью Насекомьего Мира, не угасла во мне, а, наоборот, росла и укреплялась.
Кто здесь только ни гнездился, кто тут


Бабочки Крыма из семейства пестрянок:
Адскриста албанская, Адскриста будензис, Дзигена карниолика,
только ни кормился, кто тут только ни пролетал — в нашем чудесном Дворе!
Самыми заметными, подвижными, яр­кими были, конечно, бабочки. И не так на цветочной клумбе с тюльпанами, нар­циссами и гиацинтами, которую отец ус­троил в глубине Двора, а на запущен­ной — но отнюдь не замусоренной! — его части, где каждый год образовывались со­вершенно непролазные заросли крапивы, мяты и, особенно, болиголова — зонтич­ного растения, похожего на сибирский борщевик или дудник, но с красно-фио­летовыми продольными штрихами на соч-






сладко-пахучие соцветия болиголова, по­хожие на белые кружевные зонтики «ста­рорежимных» симферопольских дам, бере­гущихся от солнца, прилетали откуда-то и темнокрылые бархатницы, и сине-красные неторопливые пестрянки, и разнообразные желтушки - скромные милые бабочки с желтыми или оранжевыми крыльями, от­тененными черной полосой по краю, а по­середине задних крыльев была зачем-то нарисована маленькая коричневатая гру­ша...
Читатель вправе спросить: откуда я мог тогда знать названия насекомых? А мне, как сейчас считаю, очень повезло. В де-довско-отцовской богатейшей библиотеке, кроме уже упомянутого Фабра («Энтомо­логические воспоминания») и Брема («Жизнь животных»), обильно и добротно иллюстрированных гравюрами, были по меньшей мере четыре многотомных эн­циклопедии, с шикарными цветными вкладками-таблицами, выполненными в давно забытой технике хромолитографии; авторы и художники этих изданий на изо­бражения красивых объектов Природы тогда не скупились — и эти пособия ока­зались как нельзя кстати.
Заросли болиголова (и за что только ему придумали такое название — ну, несъедобен, так зачем же подряд все есть? Или, тем более, как сказано в «Опреде­лителе растений» 1963 года, «растение на­до уничтожать», и там же: «большие со­цветия выделяют мед и привлекают насе­комых»!) — были выше меня в пол­тора — два раза, и видеть кормящуюся на соцветии бабочку мне удавалось лишь снизу, и то сквозь ажурные цветки, или же когда она садилась на край зонтика. А ведь главная красота бабочек — тех же голубянок, желтушек, репейниц, адмира­лов — верхняя сторона крыльев, мне поч­ти недоступная...
Исключение составляли перламутров­ки — у них низ был красивее верха, оранжевого с черными пятнышками; зато снизу, на задних крыльях, на нежно-зе­леном фоне, переливались, сверкали при­хотливые ленты и полоски, пятна и кру­жочки, и не просто светлые, а радужно-блестящие, очень похожие на жемчужные бусы или на внутренность рогатых замор­ских раковин, что лежали у нас на столике у большого зеркала. Откуда и зачем такая красота? Как завороженный я глядел на перламутровых красавиц, царственно по­водящих крыльями на соцветиях болиго­лова.
А однажды во Двор пожаловала перла­мутровка невиданно гигантских размеров: в размахе крыльев она с лихвою перекры-


стр. 1
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>