<< Предыдущая

стр. 11
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>















Справа — гнездовье
пчел-листорезов:
пучок
бумажных трубок,
сплошь заполненных
зелеными
стаканчиками,
сработанными
из листьев.
Чем больше
заселений —
тем ощутимее
излучение.

Я положил сверху картонку — ощуще­ния те же. Крышку от кастрюли — будто ее и нет, и это «что-то» пронзает преграду насквозь.
Следовало немедленно изучить феномен. Но что я мог сделать дома без каких бы то ни было физических приборов? Иссле­довать гнездышки помогали мне сотрудники

многих институтов нашего ВАСХНИЛ-го-родка*. Но, увы, приборы не реагировали на них нисколько: ни точнейшие термомет­ры, ни регистраторы ультразвука, ни элек­трометры, ни магнитометры. Провели точ­нейший химический анализ этой глины — ничего особенного. Молчал и радиометр...
Зато руки, обычные человеческие ру­ки — и не только мои! — явственно ощу­щали над гнездовьями то тепло, то как бы холодный ветерок, то мурашки, то тики, то более густую, вроде киселя, среду; у одних рука «тяжелела», у других будто что-то подталкивало ее вверх; у некоторых немели пальцы, сводило мышцы пред­плечья, кружилась голова, обильно выде­лялась слюна.
Сходным образом вел себя пучок бу­мажных трубок, сплошь заселенных пчела­ми-листорезами. В каждом тоннеле поме­щался сплошной ряд многослойных стакан­чиков из обрезков листьев, закрытых вог­нутыми круглыми — тоже из листьев — крышечками; внутри стаканчиков — шел­ковые овальные коконы с личинками и куколками. Я предлагал людям, ничего не знающим о моей находке, подержать ладонь или лицо над гнездовьем листорезов, и все подробно протоколировал. Результаты этих необычных экспериментов вы можете найти в моей статье «О физико-биологических свойствах гнездовий пчел-опылителей»,


опубликованной в третьем номере «Сибир­ского вестника сельскохозяйственной нау­ки» за 1984 год. Там же приведена и фор­мула открытия — краткое физическое объ­яснение этого удивительного явления.
«Отталкиваясь» от пчелиных гнезд, я натворил несколько десятков искусственных «сотов» из пластика, бумаги, металла, де­рева, и оказалось, что причина всех этих непривычных ощущений — никакое не «биополе», а размеры, форма, количество, взаиморасположение полостей, образован­ных любыми твердыми телами. И по-преж­нему организм это чувствовал, а приборы «молчали».
Назвав находку эффектом полостных структур — ЭПС, я усиленно продолжал и разнообразил опыты, и Природа продол­жала раскрывать мне свои сокровенные тай­ны одну за другой...
Оказалось, что в зоне действия ЭПС заметно угнетается развитие сапрофитных* почвенных бактерий, дрожжевых и иных грибков, прорастание зерен пшеницы, ме­няется поведение микроскопических по­движных водорослей хламидомонад, появ­ляется свечение личинок пчел-листорезов, а взрослые пчелы в этом поле ведут себя намного активнее, и работу по опылению растений заканчивают на две недели рань­ше.
Оказалось, что ЭПС ничем не экрани­руется, подобно гравитации, действуя на живое сквозь стены, толстый металл, дру­гие преграды.
Оказалось, что если переместить яче­истый предмет на новое место, то человек ощутит ЭПС не сразу, а через несколько секунд или минут, в прежнем же месте остается «след», или, как я его шутя назвал, «фантом», ощутимый рукою через десятки минут, а то и спустя месяцы.
Оказалось, что поле ЭПС убывает от сотов не равномерно, а окружает их целой системой невидимых, но иногда очень четко ощутимых «оболочек».
Оказалось, что животные (белые мыши) и люди, попавшие в зону действия даже сильного ЭПС, через некоторое время при­выкают к нему, адаптируются. Иначе и быть не может: нас ведь повсюду окружают многочисленные большие и малые полости, решетки, клетки — живых и мертвых рас­тений (да и наши собственные клетки), пузырьки всяких поролонов, пенопластов,

Равноотстоящие группы
микроскопических
хламидомонад
быстро смазываются
многополостной
структурой,
названной
«Хрональным
дикобразом
Гребенникова»
в книге А. И. Вейника
«Термодинамика
реальных процессов»
(Минск, «Наука
и техника», 1991 г.).
Там же подробно
описаны и разъяснены
разработки
и других авторов,
земных и
«инопланетных»,
в том числе
различные НЛО.



Сантиметровая стенка заземленной стальной капсулы — не помеха для «всепроникающего»
эпс...
пенобетонов, сами комнаты, коридоры, за­лы, кровли, пространства между деталями пультов, приборов, машин, между деревь­ями, мебелью, зданиями.
Оказалось, что «столб» или «луч» ЭПС сильнее действует на живое тогда, когда он направлен в противосолнечную сторону, а также вниз, к центру Земли.
Оказалось, что в сильном поле ЭПС иногда начинают заметно «врать» часы, и механические, и электронные — не иначе как тут задействовано и Время.
Оказалось, что все это — проявление Волн Материи, вечно подвижной, вечно ме­няющейся, вечно существующей, и что за открытие этих волн физик Луи да Бройль еще в 20-х годах получил Нобелевскую премию, и что в электронных микроскопах используются эти волны.
Оказалось... да много чего оказалось, но это уведет нас в физику твердого тела, квантовую механику, физику элементар­ных частиц, то есть далеко в сторону от главных героев нашего повествования — насекомых.
... А ведь мне удалось-таки сделать при­борчики для объективной регистрации ЭПС, отлично реагирующие на близость насекомьих гнезд. Вот они на рисунке: гер­метические сосуды, в которых на паутинках наклонно подвешены соломинки и обож­женные ветки — рисовальные угольки; на дне немного воды, чтобы исключить элек-


тростатику, мешающую опытам при сухом воздухе. Наводишь на верхний конец ин­дикатора старое осиное гнездо, пчелиные соты, пучок колосьев — индикатор медлен­но отходит на десятки градусов... Чуда здесь нет: энергия мерцающих электронов обоих многополостных тел создает в пространстве систему суммарных волн, волна же — это энергия, способная произвести работу по взаиморасталкиванию этих предметов даже сквозь преграды, подобные толстостенной стальной капсуле (на фотографии). Трудно представить, что сквозь ее броню запросто проникают волны крохотного легкого оси­ного гнездышка, которое видно на снимке, и индикатор внутри этой тяжеленной глу­хой капсулы убегает от давно нежилого осиного гнезда порой на пол-оборота — но это так. Сомневающихся прошу посетить Музей агроэкологии под Новосибирском, где вы увидите все это своими глазами.
Там же, в Музее, стоит всегда действу­ющий сотовый обезболиватель; каждый, севший на этот стул под футляр, в котором находятся несколько рамок с пустыми, но полномерными сотами медоносной пчелы (по-пчеловодному «сушь»), почти наверня­ка почувствует нечто через несколько ми­нут (что именно, напишите мне, буду бла­годарен), а вот у кого болит голова — через считанные минуты простится с болью, во всяком случае, на несколько часов. Мои обезболиватели успешно применяются в разных уголках страны — секрета из своей находки я не делал. Излучение четко уло­вимо рукой, если ее ладонью вверх подно­сить снизу к футляру с сотами, который может быть картонным, фанерным, а еще





лучше — из жести, с наглухо запаянными швами.
Такой вот еще один насекомий пода­рок...
Вначале я рассуждал так: с медоносной пчелой люди имеют дело тысячелетия, и никто не пожаловался на что-либо непри­ятное, кроме, конечно, случаев, когда пче­лы жалят. Подержал рамку с сушью над головой — работает! Остановился на ком­плекте из шести рамок. Вот и вся история этого в общем-то нехитрого открытия.
Совсем иначе действует старое осиное гнездо, хотя размер и форма его ячеек очень близки к пчелиным. Но здесь и су­щественная разница: материал ячей, в от­личие от восковых сотов, более рыхлый в микропористый — это бумага (кстати, бу­магу первыми изобрели осы, а не люди: скоблят старые древесные волокна и сме­шивают с клейкой слюной), стенки ячей много тоньше пчелиных, расположение и размер сотов — тоже иное, да еще и внеш­няя оболочка, тоже из бумаги, в несколько слоев, с промежутками между ними. Ко мне поступали сообщения об очень небла­гоприятном воздействии нескольких осиных гнезд, построенных на чердаке. Да и вообще большинство многоячеистых устройств и объектов, обладающих сильно выраженным



















Назначение глубоких ямок на покровах насекомых — создание защитного волнового поля. Осе-блестянке такая защита очень нужна: она подсовывает свои яйца в гнезда других ос и пчел...











Когда
гусеница Гарпии принимает вот такую устрашающую позу, от хвостовой вилочки, быстро извивающейся, исходит
весьма интенсивное излучение.
ЭПС, в первые минуты или часы на людей действуют далеко не благотворно; соты ме­доносной пчелы — одно из немногих иск­лючений.
А когда в шестидесятьгх годах в нашей исилькульской квартире жили шмели, я не раз наблюдал такое. Иной молодой шмелек, пробравшись через длинную трубку из улья к летку в форточке и впервые покидая дом, не очень добросовестно запоминал место­нахождение летка и потом долго блуждал у окон не только нашего, но и соседнего, похожего на наш, дома. А вечером, устав и «махнув рукой» на неважную свою зри­тельную память, садился на кирпичную стену дома точнехонько против улья и пы­тался меж кирпичами «проломиться» на­прямик. Откуда было знать насекомому, что именно тут, в четырех метрах от летка в сторону и полуторах метрах ниже, за толщей полуметровой стены — его родное гнездо? Тогда я терялся в догадках, теперь же знаю, в чем дело; не правда ли, уди­вительная находка?
А теперь вспомним Город Помпилов в Питомнике — когда эти осы-охотницы пря­мехонько возвращались не только в данную точку местности, но и в совсем другой пункт, куда был перенесен ком земли с норкой: там несомненно работал волновой маяк, создаваемый полостью гнезда.
И еще одну тайну открыли мне в те годы друзья-насекомые, связанные с цвет­ками растений. Оказалось, что кроме цвета, запаха, нектара цветки, дабы привлечь сво­их крылатых опылителей, имеют подобный

же волновой маяк, весьма мощный и тоже ничем не перекрываемый. Обнаружил я его рисовальным угольком — обожженной ве­точкой, водя ею напротив крупных коло-колообразных цветков — тюльпанов, ли­лий, амариллисов, мальвы, тыквы: еще из­дали чувствовалось как бы торможение это­го «детектора». Вскоре я находил цветок в темной комнате почти безошибочно с рас­стояния в один-два метра — но при усло­вии, что его не смещали, так как на старом месте какое-то время оставалась «ложная цель» — уже знакомый нам «остаточный фантом». Я никакой не экстрасенс, и это получается буквально у каждого после не­которой тренировки; вместо уголька можно





использовать дециметровый обломок стебля желтого соргового веника или короткий ка­рандашик, тупая сторона которого должна смотреть на цветок. У иных же просто ладонь, или язык, или даже все лицо ощу­тят идущее от цветка «тепло», «холод», «мурашки». Как показали многочисленные опыты, более чувствительны к «цветковым» Волнам Материи дети и подростки.
Что касается подземно гнездящихся пчел, то «знание о ЭПС» им жизненно необходимо, во-первых, для того, чтоб при рытье новой галереи строительница не вру­билась бы в гнездо к соседке, а еще издали обошла его. Иначе весь пчелоград, исто­ченный пересекающимися норками, рухнет. Во-вторых, нельзя допустить, чтобы корни растений — а они, как мы знаем, способны сломать здание — не проросли бы в галереи и ячейки. И, не доходя нескольких санти­метров до ячей, корни останавливают рост или забирают в сторону, чувствуя близость пчелиных гнезд. Это наглядно подтверди­лось в моих многочисленных опытах по прорастанию зерен пшеницы в сильном по­ле ЭПС по сравнению с контрольными зер­нами, развивавшимися при тех же темпе­ратуре, влажности, освещенности: на сним­ках и рисунках видны и гибель корешков в опытной партии, и резкое отклонение их в сторону, противоположную моим «искус­ственным сотам».
Получалось, что между травами и пче­лами там, на Озере, был издавна заключен этот союз — один из примеров высшей экологической целесообразности всего Су­щего; и там же, в этой же точке земного шара,— другой пример безжалостного, не­вежественного отношения людей к Приро­де... Пчелограда теперь нет и в помине, и каждую весну густые потоки плодородного в прошлом чернозема стекают, между мер­зких свалочных куч, вниз, к безжизненным круто-соленым лужам, бывшим в недавнем еще прошлом цепью озер, над которыми носились несметные стаи куликов и уток, на воде ярко-белыми точками виднелись лебеди, на широких крыльях реяли хищ­ники-скопы. А у обрыва, источенного пче­лиными норками, стояло гудение от сотен тысяч неустанных крыльев галиктов, кото­рые открыли мне первую дверь в Неведо­мое.
Наверное, утомил я читателя всеми эти­ми своими сотами-структурами-решетка­ми... Для описания всех моих опытов по­требовалась бы отдельная толстая книга, поэтому упомяну лишь вот что: в поле ЭПС у меня неоднократно давал сбои мик­рокалькулятор БЗ-18А, работавший на ба­тарейке: то безбожно врал, то вообще не

Это вовсе
не «микро-НЛО,
а брачный полет
пустынных мушек
над камнем
(наблюдение
П. И.
Мариковского).

загоралось по нескольку часов его табло. Воздействовал я на него осиным гнездом, дополненным ЭПС от двух моих ладоней; по отдельности эти структуры на ЭВМ не влияли.
Замечу, что кисти рук с их трубчатыми косточками фаланг, суставами, связками, сухожилиями, сосудами, ногтями — интен­сивные излучатели ЭПС, могущие за пару метров запросто оттолкнуть соломенный или угольный индикатор моего приборчика, описанного выше. Это получается букваль­но у всех. Поэтому я твердо убежден, что никаких «экстрасенсов» нет, а точнее, все люди — экстрасенсы... А тех, что могут таким же вот образом, на расстоянии, дви­гать нетяжелые предметы по столу, удер­живать их на весу в воздухе или «примаг­ниченными» к ладони — гораздо больше, чем принято считать. Их же показывают по телевизору как некое чудо; попробуй­те — и жду от вас писем!
Была такая старинная народная забава: человек сидит на стуле, а четверо его то­варищей «выстраивают» над его теменем решетку из горизонтальных ладоней со слегка расставленными пальцами, сначала правые руки, выше — левые; между ладо­нями промежутки сантиметра по два; через десять-пятнадцать секунд все четверо, по команде, быстро вводят сложенные вместе указательный и средний пальцы под ко­ленки и под мышки сидящему, и по ко­манде же энергично подкидывают его вверх; время между «разборкой» решетки и подкидыванием не должно превышать двух секунд, и очень важна синхронность действий. В удачных случаях стокилограм­мовый дядя подлетает чуть ли не к потолку, а подкидывавшие утверждают, что он был легким как пушинка...
Как же так, спросит строгий читатель, ведь все это противоречит законам приро­ды, и Гребенников проповедует мистику? Ничего подобного, никакой мистики, просто мы, люди, мало еще знаем о Мироздании, которое, как видим, не всегда «признает» наши, человечьи, правила, установки, при­казы...
И осенила меня как-то мысль: уж очень похожи результаты моих опытов с насе-комьими гнездами на сообщения людей, побывавших невдалеке от... НЛО. Вспом­ните и сопоставьте: временный вывод из строя электронных приборов; «фокусы» с часами — то есть со временем; невидимая упругая «преграда»; временное уменьшение веса предметов; чувство уменьшения веса человека; фосфены — цветные подвижные «картинки» в глазах; «гальванический» вкус во рту... Обо всем этом вы, несомненно, читали в «энэлошных» газетных и жур­нальных статьях — почти все это можно увидеть и испытать на себе в нашем Музее. Приезжайте!
Получалось, что я стою на пороге еще одной из тайн? Именно так. И снова мне

Везет же
некоторым!
Видят и «тарелки»,
и многие другие
НЛО, к примеру,
вот такие.
А вот мне
«не везет»,
хотя
наблюдаю Небо чаще и дольше многих других.

помог случай, а точнее — мои друзья-на­секомые. И снова пошли бессонные ночи, неудачи, сомнения, добывание недостаю­щих материалов, поломки, даже аварии... А посоветоваться не с кем: засмеют, если не хуже... Но смею сказать тебе, читатель: счастлив тот, у кого более-менее нормально работают глаза, голова, руки — руки дол­жны быть мастеровыми, умелыми! — и радость Творчества, даже не завершенного успехом, поверьте мне, куда выше и ярче, чем получение диплома, медали, авторского свидетельства.
Судите об этом по отрывку из моих рабочих дневников, конечно, обработанно­му для этой книги и поэтому сильно уп­рощенному и сокращенному; фото и рисун­ки помогут вам в восприятии и оценке написанного.
...Знойный летний день. Дали утопают в голубовато-сиреневом мареве; над полями и перелесками — гигантский купол неба с застывшими под ним пышными облаками. Они как бы лежат на огромном прозрачном стекле, и потому все низы у них выров­ненные, плоские, а верхние части обла­ков — так ослепительно освещены солнцем, что при взгляде на них приходится при­щуривать глаза.
Я лечу метрах в трехстах над землей, взяв за ориентир дальнее озеро — светлое вытянутое пятнышко в туманном мареве. Синие колки причудливых очертаний мед­ленно уходят назад; между ними — поля:
вот те, голубовато-зеленые,— это овес; бе-
лесоватые прямоугольники с каким-то не-
обычным, дробно-мельчайшим мерцанием
— гречиха; прямо подо мною — люцерно-
вое поле, знакомая зелень которого по цве-
ту ближе всего к художественной краске
«кобальт зеленый средний»; пшеничные зе-
леные океаны, что справа — более плот-
ного, как говорят художники, оттенка, и
напоминают краску под названием «окись
хрома». Огромная разноцветная палитра
плывет и плывет назад
Меж полей и перелесков вьются тропин­ки. Они сбегаются к грунтовым дорогам, а те, в свою очередь, тянутся туда, к авто­трассе, пока еще невидимой отсюда из-за дымки, но я знаю, что если лететь правее озера, то она покажется: ровная-ровная светлая полоска без конца и начала, по которой движутся автомашины — крохот­ные коробочки, неторопливо ползущие по светлой ленте.
По солнечной лесостепи живописно рас­пластались разновеликие плоские тени ку­чевых облаков, тех, что надо мною — густо-синие там, где ими закрыты пере­лески, а на полях — голубые разных от­тенков.
Сейчас я как раз в тени такого облака; увеличиваю скорость — мне это очень легко сделать — и вылетаю из тени. Немного наклоняюсь вперед и чувствую, как оттуда,


Эти крохотные — высотой меньше трех миллиметров — яички хищного травяного клопика редувия обнаружены биолокатором (стр. 112). Столь мощное поле — вероятно, защитное — излучалось системой микростерженьков на крышках. Не сгодится ли этот опыт людям? А из яиц вышли вот такие «детишки»...

снизу, от разогретой на солнце земли и растений, тянет теплый тугой ветер, не боковой, как на земле, а непривычным образом дующий снизу вверх. Я физически ощущаю густую плотную струю, сильно пахнущую цветущей гречихой,— конечно же, эта струя запросто поднимет - даже крупную птицу, если та раскроет непод­вижно свои крылья,— орел, журавль или аист.
Но меня держат в воздухе не восходя­щие потоки, у меня нет крыльев; в полете я опираюсь ногами на плоскую прямоуголь­ную платформочку, чуть больше крышки стула — со стойкой и двумя рукоятками, за которые я держусь и с помощью которых управляю аппаратом.
Фантастика? Да как сказать... Одним словом, прерванная рукопись этой книги два года лежала без движения, потому что щедрая и древняя Природа, опять же через моих друзей-насекомых, вдруг взяла и вы­дала мне еще Кое-Что, сделав это, как всегда, изящно и ненавязчиво, зато быстро и убедительно. И целых два долгих года Находка не отпускала меня от себя — хотя «освоение» ее, как мне казалось, шло стре­мительно. Но это всегда так: когда дело интересное, новое,— время летит чуть ли не вдвое быстрее.
Светлое пятнышко степного озера уже заметно приблизилось, выросло, и за ним — шоссе с уже явственно различимыми отсюда, с высоты, коробочками автомашин. Автострада эта идет километрах в восьми от железной дороги, параллельной ей, и вон там, если хорошо приглядеться, можно увидеть опоры контактной сети и светлую насыпь железнодорожного полотна. Пора повернуть градусов на двадцать влево.
Меня снизу не видно, и не только из-за расстояния: даже при очень низком полете я большей частью совсем не отбрасываю тени. Но все-таки, как я после узнал, люди изредка кое-что видят на этом месте не­босвода: либо светлый шар или диск, либо подобие вертикального или косого облачка с резкими краями, движущегося, по их свидетельствам, как-то «не по-облачному». Некто наблюдал «плоский непрозрачный квадрат размером с гектар» — может, это была иллюзорно увеличившаяся платфор-мочка моего аппарата?
Большей же частью люди ничего не ви­дят, и я пока этим доволен — мало ли чего. Тем более, что пока не установил, от чего зависит «видимость-невидимость». И поэтому сознаюсь, что старательно из­бегаю в этом состоянии встречаться с людь­ми, для чего далеко-далеко облетаю города и поселки, а дороги да тропки пересекаю на большой скорости, лишь убедившись, что на них никого нет.
В этих экскурсиях, для читателя несом­ненно фантастических, а для меня ставших уже почти привычными, я доверяю лишь им — изображенным на этих страницах друзьям-насекомым, и первое практическое применение этой моей последней Находки было, да и сейчас остается, энтомологиче­ским — обследовать свои заветные уголки, запечатлеть их сверху, найти новые, неиз­вестные еще мне, Страны Насекомых, нуж­дающиеся в охране и спасении.
Увы, природа сразу поставила мне свои жесткие ограничения, как в наших пасса-



Чешуйки
с крыльев бабочек
при различном
увеличении.
В центре — золотая
растительная моль
из семейства
Микроптеригид.

жирских самолетах: смотреть-то смотри, а фотографировать нельзя. Так и тут, если не хуже: не закрывался затвор, а взятые с собою пленки — одна кассета в аппарате, другая в кармане — оказались сплошь и жестко засвеченными. Не получались на высоте и наброски местности: почти все время обе руки заняты, лишь одну можно на две-три секунды освободить. Так что с этим осталось почти по-прежнему: рисовать по памяти — хорошо, если это удается сделать сразу после приземления; хоть я и художник, а зрительная память у меня, сознаюсь, неважная...
Полет этот совсем не похож на то, что мы испытываем во сне — именно с такого сна я когда-то начинал эту книгу. И это не столь удовольствие, как работа, порою очень трудная и небезопасная: приходится не парить, а стоять; вечно заняты руки; в нескольких сантиметрах от тебя — граница, разделяющая «это» пространство от «того», внешнего, граница невидимая, но очень ко­варная; все это пока что достаточно нека­зисто, и мое творение отдаленно напоми­нает разве что... больничные весы. Но ведь это начало!
Кстати, кроме фотоаппарата у меня по­рой очень сильно барахлили часы, и, воз­можно, календарь: спускаясь, скажем, на знакомую поляну, я заставал ее, правда изредка, немного не соответствующей се­зону, с «отклонением» примерно до недели в ту или иную сторону, а свериться здесь было не по чему. Так что перемещаться удается не только в пространстве, а — вроде бы! — и во времени. Утверждать последнее со стопроцентной гарантией не могу, кроме, разве, того, что в полете — особенно в начале — сильно врут часы: поочередно то спешат, то отстают, но к концу экскурсии оказываются идущими точно секунда в секунду. Вот почему я во время таких путешествий сторонюсь людей: если тут задействовано, вместе с гравита­цией, и Время, то вдруг произойдет нару­шение неведомых мне следственно-причин­ных связей, и кто-то из нас пострадает? Опасения эти у меня вот от чего: взятые «там» насекомые из пробирок, коробок и других вместилищ... исчезают, большей ча­стью, бесследно; один раз пробирку в кар­мане изломало в мелкие осколки, в другой раз в стекле получилась овальная дырка с коричневыми, как бы «хитиновыми» края­ми — вы видите ее на снимке; неодно­кратно я чувствовал сквозь ткань кармана подобие короткого не то жжения, не то электроудара — наверное, в момент «ис­чезновения» пленника. И лишь один раз обнаружил в пробирке взятое мною насе­комое, но это был не взрослый ихневмо-новый наездник с белыми колечками по усам, а его... куколка — то есть предше­ствующая стадия. Она была жива: тронешь — шевелит брюшком. К великому моему огорчению, через неделю она погибла и засохла.
Лучше всего летается — пишу без ка­вычек! — в летние ясные дни. В дождливую погоду это сильно затруднено, и почему-то совсем не получается зимой. Но не потому, что холодно, я мог бы соответственно усо­вершенствовать свой аппарат или сделать другой, но зимние полеты мне, энтомологу, просто не нужны.
Как и почему я пришел к этой находке?
Летом 1988 года, разглядывая в микро­скоп хитиновые покровы насекомых, пери­стые их усики, тончайшие по структуре чешуйки бабочкиных крыльев, ажурные с радужным переливом крылья златоглазок и прочие Патенты Природы, я заинтересо­вался необыкновенно ритмичной микро­структурой одной из довольно крупных на-секомьих деталей. Это была чрезвычайно упорядоченная, будто выштампованная на каком-то сложном автомате по специаль­ным чертежам и расчетам, композиция. На мой взгляд, эта ни с чем не сравнимая ячеистость явно не требовалась ни для прочности этой детали, ни для ее украше­ния.
Ничего такого, даже отдаленно напоми­нающего этот непривычный удивительный микроузор, я не наблюдал ни у других насекомых, ни в остальной природе, ни в технике или искусстве; оттого, что он объ-












Эти странные,
необыкновенно тонкие
и сложные приборы
и устройства
у насекомых
предназначены
не только
для осязания,
обоняния, зрения,
звучания,
но и принимают
или образуют
электронные волны,
а некоторые —
противодействуют
земному притяжению.
Снято через
электронный
микроскоп.

емно многомерен, повторить его на плоском рисунке или фото мне до сих пор не уда­лось. Зачем насекомому такое? Тем более структура эта — низ надкрыльев — почти всегда у него спрятана от других глаз, кроме как в полете, когда ее никто и не разглядит.
Я заподозрил: никак это волновой маяк, обладающий «моим» эффектом многополо­стных структур? В то поистине счастливое лето насекомых этого вида было очень мно­го, и я ловил их вечерами на свет; ни «до», ни «после» я не наблюдал не только такой их массовости, но и единичных осо­бей.
Положил на микроскопный столик эту небольшую вогнутую хитиновую пластин­ку, чтобы еще раз рассмотреть ее стран­но-звездчатые ячейки при сильном увели­чении. Полюбовался очередным шедевром Природы-ювелира, и почти безо всякой це­ли положил было на нее пинцетом другую точно такую же пластинку с этими нео­быкновенными ячейками на одной из ее сторон.
Но не тут-то было: деталька вырвалась из пинцета, повисела пару секунд в воздухе над той, что на столике микроскопа, не­много повернулась по часовой стрелке, съе­хала — по воздуху! — вправо, повернулась против часовой стрелки, качнулась, и лишь тогда быстро и резко упала на стол.
Что я пережил в тот миг — читатель может лишь представить...
Придя в себя, я связал несколько пане­лей проволочкой; это давалось не без труда, и то лишь когда я взял их вертикально. Получился такой многослойный «хитино-блок». Положил его на стол. На него не мог упасть даже такой сравнительно тяже­лый предмет, как большая канцелярская кнопка: что-то как бы отбивало ее вверх, а затем в сторону. Я прикрепил кнопку сверху к «блоку» — и тут начались столь несообразные, невероятные вещи (в част­ности, на какие-то мгновения кнопка на­чисто исчезла из вида!), что я понял: ни­какой это не маяк, а совсем-совсем Другое.
И опять у меня захватило дух, и опять от волнения все предметы вокруг меня по­плыли как в тумане; но я, хоть с трудом, все-таки взял себя в руки, и часа через два смог продолжить работу...
Вот с этого случая, собственно, все и началось.
Многое, разумеется, еще нужно переос­мыслить, проверить, испытать. Я, конечно же, расскажу читателю и о «тонкостях» работы моего аппарата, и о принципах его движения, расстояниях, высотах, скоростях, об экипировке и обо всем остальном — но это будет уже в следующей моей книге.
...Весьма неудачный, крайне рискован­ный полет я совершил в ночь с 17 на 18 марта 1990 года, не дождавшись сезона и поленившись отъехать в безлюдную мест­ность. А ночь — я уже хорошо знал — самое рискованное время суток для этой работы.
Неудачи начались еще до взлета: блок-панели правой части несущей платформы заедало, что следовало немедленно устра­нить, но я этого не сделал. Поднимался прямо с улицы нашего ВАСХНИЛ-городка, опрометчиво полагая, что во втором часу ночи все спят и меня никто не видит. Подъем начался вроде бы нормально, но через несколько секунд, когда дома с ред­кими светящимися окнами ушли вниз и я был метрах в ста над землей,— почувст­вовал себя дурно, как перед обмороком. Тут опуститься бы, но я этого не сделал, и зря, так как какая-то мощная сила как бы вырвала у меня управление движением и тяжестью — и неумолимо потащила в сторону города.








<< Предыдущая

стр. 11
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>