<< Предыдущая

стр. 15
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>










Когда-то я находил вот такие огромные гнезда шмелей. Теперь их нет: шмели вымирают.

желательно не прерывать, а с моими крат­ковременными «ревизиями» шмелиха уже свыклась.
Из комнатки к летовой трубке шме-лепровода идет сквозь вату ход, также обмазанный воском. Здесь стоит замеча­тельное изделие — объемистая круглая полупрозрачная ваза очень правильной формы. Ее шмелиха сделала из воска «вручную», работая притом в полнейшей темноте — тем не менее вазочка смотрится явно выточенной на станке или сформо­ванной на крохотном гончарном круге. В ней поблескивает мед, но лишь на самом дне; вечером же ваза была полнехонькой. Немало же сладкого «горючего» уходит за ночь для обогрева этой чудо-комнатки! Часа через три, когда взойдет солнце и раскроются утренние цветы, шмелиха бу­дет ненадолго покидать дом — пополнить запасы меда в этой вазе и цветня, которым она кормит своих личинок, находящихся внутри воскового нашлепка на соте.
Из ящика потянуло замечательным, ни с чем другим не сравнимым, медово-аро­матным шмелиным запахом. Пора закры­вать крышку: ведь это из гнезда уходит драгоценное тепло...

Подхожу к следующему гнезду, обоз­наченному красной вешкой. Здесь уже по­явились рабочие — шмель Бомбус сер-рисквама принадлежит к ранним видам. Снимаю дерновую крышку, пленку, до­щечку... Меня встречает дружное много­голосое жужжание, скорее дружелюбное, чем сердитое: состояние дел этой семейки я тоже проверяю раза два в сутки.
Замечательная картина! Маленькие мохнатые шмелята — их восемь — и боль­шущая мама эффектно облепили сот с будущим потомством. Шмели этого вида окрашены очень своеобразно: по светло-

желтому фону черные широкие перевязки, а конец брюшка — ярко-красный. Весь наличный состав семьи плотно припал к коконам с куколками, к личиночьим и яйцевым «нашлепкам».
Если бы я вскрыл не это, а найденное


Несколько видов моих мохнатых друзей (начиная с верх­него, против часовой стрелки) — Бомбус горторум (садо­вый), лапидариус (каменный; под Исилькулем полностью вымер), люкорум (малый земляной), серрисквама (степ­ной), гипнорум (городской), эквестрис (конский), агрорум
(полевой), мускорум (моховой; очень редок), субтерранеу (подземный, на грани вымирания). Названия не всегда соответствуют местообитанию: агрорум живет в лесах, повсеместный эквестрис назван так потому, что когда-то энтомологи встретили его у конюшни...



Поляна в 70-е годы. в природе гнездо такого же вида шмелей, они повели бы себя иначе: вылетели бы по тревоге — отогнать и наказать незва­ного пришельца ударами ядовитых жал, а оставшиеся в гнезде дружно опрокинулись бы на спину, выставив многочисленные жала наружу наподобие ежиных иголок: прикоснешься и сразу получишь множест­во уколов, но не простых, а с ядом, ко­торый рассосется лишь через день-два. Но у шмелей отличная память и хорошо раз­вито то, что мы в человеческом обществе зовем интеллектом. Короче говоря, мои подопечные хорошо знают и помнят и ме­ня самого, и те безопасные для их семьи процедуры по осмотру и уходу, которые я тут провожу — и за все долгие годы моей работы со шмелями на Поляне ни один из них меня не ужалил.
Осмотрим, читатель, еще одно гнездо. Вас сейчас удивит, а может, и возмутит, необычная картина. У выхода из гнезда в шмелепровод — трупы трех самок, на соте — рабочие разных мастей: желто-черно-розовые, это вид Бомбус сихели, и серо-черно-зеленоватые — Бомбус эквэстрис.
Здесь произошла трехкратная смена са­мок — обычное в шмелиной жизни яв­ление. Все шмелихи, как оказалось, отно­сятся к двум «партиям» — это основатель­ницы и продолжательницы. Ведь нередко бывает, что основательница, на которую ложится бремя не только поиска и обору­дования гнездовья, но и, в отличие от муравьиных мам, еще и регулярное снаб­жение его кормом с дальними вылетами, отопление, защита от врагов, — дряхлеет: обтрепываются крылья, ослабевают органы чувств, мышцы, изнашиваются внутренние органы... Появляется опасность того, что после выплода первенцев-шмелят некому будет пополнять запас яиц для развития шмелей второго, третьего и последующих поколений, и в семье не выплодятся новые молодые самки. Природа, предусмотрев подобные случаи, поступила так: самки-продолжательницы своих гнезд не закла­дывают, а терпеливо и методично прове­ряют уже образовавшиеся семьи — не одряхлела ли где основательница? Опре­делив круг гнезд, вызывающих такие по­дозрения, продолжательница посещает те­перь только их. Наконец выясняется, что в каком-то гнезде основательница уже яв­но не дотянет до конца сезона; короткая схватка, смертельный удар жалом... Тру­пик бедолаги оттаскивается ближе к вы­ходу, бравая-здоровая мачеха уже по-хо­зяйски восседает на соте, кладет новые яйца. А рабочие шмели, поволновавшись от силы сутки, смиряются и, будто бы ничего такого не случилось, добросовестно выполняют свои многочисленные обязан­ности: ухаживают за потомством, улучша­ют интерьер гнезда, снабжают его пыльцой и медом, проветривают при перегреве, за­щищают от врагов...
Через десяток дней отчего-то занеду­жила и «мачеха», но сюда уже несколько раз наведывалась другая продолжательни­ца... Я находил гнезда, где у входа лежало рядышком шесть шмелиных трупиков, что означало: в подземелье произошло шесть смен самок!
А шмель Бобмус эквестрис — «профес­сиональный» продолжатель семей других видов. Отсюда и разношерстность семейки, которую мы сейчас разглядывали. Но не­редко эквестрис образует с самой весны «чистопородные» семьи, благополучно здравствующие до конца сезона.
Как и почему я начал заниматься шме­лями?
Без шмелей — а у них очень длинный хоботок — урожаи семян красного клевера очень невелики. Длинная и узкая цветоч­ная его трубка делает клевер малодоступ-

Так выглядела наша квартира в Исилькуле: по «канатной дороге» бегут муравьи, повсюду шмелевники, растения для кормежки шмелей. От ближнего улья — «шмелепровод» на улицу.
ным для медоносных пчел, могущих до­стать своим коротким хоботком нектар только в пору высокого его стояния, что случается далеко не всегда. У шмелей же хобот вдвое, а то и втрое длиннее пчели­ного, и клевер для них — излюбленное растение. Увы, под натиском хозяйствен­ной деятельности человека трудолюбивое, ранимое шмелиное племя быстро пошло на убыль, и со всею остротой встал вопрос: нельзя ли их, шмелей, сохранить, размно­жить и поставить на службу человеку?
В Омской области клевер не сеяли, тем более на семена — но какое это имело значение, когда острую нужду в универ-

сальных насекомых-опылителях испытыва­ли другие зоны страны? Тем более, что в окрестностях Исилькуля, да и в самом городке, шмелей водилось великое множе­ство. А я уже знал, что в Австралию и Новую Зеландию, где своих шмелей не было, а клевер стали сеять, их завезли из Европы, и эти «спецпереселенцы» от­лично там прижились и теперь успешно и устойчиво опыляют клеверные поля. По­думал, что если под Исилькулем собирать шмелиные гнезда и отправлять в клевер­ные районы? Или отлавливать по весне самок, ищущих место для гнездования, и переселять куда нужно? Но так быстро истощишь природные их популяции, да и жаль мучить умных насекомых, отправляя их на чужбину этапом.
Шмели разных видов жили у меня тог­да и на балконе, и прямо в квартире, где порой гудело до сорока громадных шме­линых самок, а на двери красовалась над­пись: «Осторожно — шмели!». Здесь я про­ник во многие тайны совсем необычной, странной шмелиной жизни, изучил их по­вадки, привычки, характеры; многие гнез­дились прямо тут, в комнате. Но для мас­сового разведения шмелей эти способы не годились, и я стал делать «имитации» мы­шиных природных гнезд: сначала это были ямки, наполненные ватой, паклей и при­крытые сверху палочками и дерном; после этого я перешел на ящики со «шмелепро­

водом», с устройством которых мы уже познакомились. Но на луговинах и поля­нах их летки затаптывал пасущийся скот, иные же я просто терял, когда разраста­лись травы. Ставил вешки, но они при­влекали внимание любопытных, которые выворачивали из земли мои конструкции и выпотрашивали их содержимое — нет ли тут меда?
И вот, на великое счастье, попалась нам Поляна, на которой жужжало множе­ство шмелей. Было это двадцать первого июня 1969 года, когда я с еще маленьким Сережей колесил на мотовелосипеде по ок­рестным колкам. «Нет, — подумал я, — на этот раз не поступлю так, как обошелся когда-то с Лесочком, не брошу на произвол судьбы Поляну и сделаю все от меня за­висящее, чтобы по-настоящему ее запове­довать».
И, представьте, получилось! После на­стойчивых писем виднейших ученых мес­тным властям первый в нашей стране за­казник полезной энтомофауны — Поляна с прилегающими к ней колками и другими луговинами общей площадью 6,5 гектара— был утвержден сначала Исилькульским, а потом и Омским исполкомами, огорожен, снабжен объявлениями.
Не скажу, что и дальше все шло гладко. Один раз Поляну по ошибке пилот облил с самолета чем-то жидким, неприятно пах­нущим; к счастью, это оказался не инсек­тицид, а ТУР — вещество для замедления роста пшеницы, так что не пострадали ни насекомые, ни луговая растительность. В другой раз, тоже «по ошибке», на северную часть Поляны кто-то вывалил машину су­перфосфата — он мог въехать сюда потому, что давняя уже деревянная оградка в не­скольких местах подгнила и рухнула. Рану эту потом спешно «залечивали», как могли, два совхоза — «Лесной» и «Боевое»; но нет худа без добра: в Сибирском отделении ВАСХНИЛ враз нашлись средства для бо­лее капитальной ограды, и теперь это не деревянные хилые столбики, а чугунные толстые трубы с несколькими рядами тол­стой проволоки и прочными объявлениями, и ни на чем сюда больше не въедешь; пешком — пожалуйста...
Вот лишь несколько страничек из моих «шмелиных» записных книжек тех давних прошедших лет.
...Продолговатый жучок цвета охры си­дит на цветке девясила, ничего не ест, поводит усиками. На цветок едва присел рабочий шмель — жучок хвать его за челюсть, да такой мертвой хваткой, что оба покатились с цветка на землю. Ба­рахтался шмель, барахтался, пытаясь из­бавиться от нахала, взобрался с ним на травинку, зажужжал изо всех сил, кое-как


поднялся, и неровно, тяжело полетел к своему жилищу: сейчас не до цветков, надо избавиться от неожиданного «груза»; я — бегом за ним. Шмель — к подземному летку, я быстренько снимаю дерновую кровлю, крышку ящика, приподнимаю ва­ту, жду... Вот показалась «парочка» — ковыляющий шмель с жуком, поджавшим ноги и висящим на шмелиной челюсти.
Только шмель вошел в гнездовую по­лость с копошащимися тут его собратья­ми — жук отцепился, и давай по-хозяйски шнырять по гнезду. Бедолага-шмелек об­радовался «освобождению» — и снова в дырочку летка, выполнять недоделанное задание...
Жуки-антерофагусы (так их зовут по-латыни) — обычные обитатели, можно сказать завсегдатаи, шмелиных гнезд. Вре­да им жуки не приносят — кроме не­приятностей, связанных с транспортиров­кой, — а личинки подъедают остатки пи­щи и всякий гнездовый сор. Ради них и стараются взрослые жуки: взлезут на цве­ток и ждут шмеля, не подозревающего, что сейчас он станет невольным «извоз­чиком»...
...Если при закладке шмелиного улья над ватой остается большая воздушная по­лость — его могут заселить общественные осы. Поясню: общественные насекомые — это те, что, как шмели, живут семьями; к одиночным же осам, строящим «персо­нальные» гнезда и никогда не видящим детей, относятся описанные в «Дорогах»






















Самка шмеля вида Бомбус мускорум (мохового). Вид быстро вымирает: высокие кочкообразные гнезда на лугах срезаются косами еще до вылета молодых самок.

Медовые сосуды в шмелином гнезде — порой
самых удивительных форм.
















«Осторожно: шершни!» — надпись под кровлей нашего домика в заказнике, где загнездились эти огромные осы. Нас не трогали, остальных — отпугивали. Бескорыстные и верные сторожа!






















Обиженных осами шмелей приходилось подкармливать.
сфексы и эвмены (а также множество дру­гих групп хищных ос). Оса-основательни­ца семьи, найдя подходящую просторную полость, вылепляет поначалу крохот­ный — ячеек на семь — сот, который одевает общей оболочкой. Стройматериа­лом служит серая, довольно прочная бу­мага: оса скоблит где-нибудь старую дре­весину, смешивает ее с клейкой слюной, доставляет в гнездо и формирует из нее деталь тонкой крепкой стенки (первыми изобретателями бумаги были не люди, а осы).
Взрослые осы питаются нектаром, при случае — другими сладкими блюдами (вспомните сценки близ уличных киосков с газировкой), личинок же кормят мясной пищей, главным образом пойманными на­секомыми, которых на лету очищают от крыльев, лапок, пережевывают и достав­ляют домой в виде круглой фрикадельки. Кстати, отмечу: у общественных ос соты направлены ячейками вниз — чтобы от-

ходы мясных обедов не скоплялись в гнез­де; у медоносных же пчел ячейки направ­лены вбок, у шмелей — вверх. Проходят недели, осиная семья множится, соты и оболочки надстраиваются, гнездо увеличи­вается...
Осы вида Паравеспула германика, по­селившиеся на Поляне в двух шмелиных ульях, повадились воровать у наших шме-лишек мед, наглея с каждым днем. Я не раз заставал их залетающими в ульи и вылетающими из них с отяжелевшим брюшком. Затем через стенку застеклен­ного наблюдательного улья зафиксировал все подробности этого бессовестного грабе­жа. Нахально расталкивая шмелей, воров­ка уверенно направилась к медовым гор­шочкам — старым пустым коконам, обма­занным воском и наполненным до краев густой блестящей жидкостью. Ополовинила один горшочек — и к выходу, а следом за ней еще две осы. Через час медовых за­пасов у шмелиной семьи как не бывало.


И, странное дело, активной, организован­ной обороны со стороны хозяев не было— лишь некоторое беспокойство. Совсем не то, что мы видим при обороне гнезда от крупного врага, — «гипнотизируют», что ли, осы шмелей во время грабежа?
И куда им такую прорву меда? Уж не перевели ли они своих личинок с мясного меню на сладкое? А ну как доберутся до шмелиных яиц, личинок, куколок? Надо было что-то срочно предпринимать.


Осиное гнездо на крышке пенопластового улья (для снимка крышка перевернута вверх ногами).
У обоих подземных ульев со злющими осами мы с Сережей ночью заткнули лет­ки, а утром унесли их в Питомник. По­ставили один в глубине куста, привязав к заглушке летка длинную бечевку. Отойдя на два десятка метров, дернули за шну­рок... Словно желтое облако взрыва вспых­нуло у дырочки ящика — туча ос! На­блюдать, что будет дальше — опасно, при­шлось убегать от греха подальше.
Так же поступили мы и со вторым «осятником». Помогло: у шмелиных ульев мы замечали теперь лишь единичных ос — обитательниц дальних колков. Причи­нить существенный ущерб нашим шмелям они уже не могли, и медовые горшочки снова наполнились сладким питательным кормом для личинок. А на ос я не в обиде. У них своя жизнь — сложная, интересная, во многом нам непонятная. Пройдут годы, и в микрозаповедниках под Новосибирском я буду оставлять несколько шмелиных ульев заведомо пустыми, без ватной «на­чинки» — для ос, и осы будут их охотно заселять, привыкнут ко мне и не будут жалить даже при глубоких осмотрах их замечательных бумажных гнезд, одно из которых вы видите на снимке: сейчас это музейный экспонат.
...Посчастливилось мне наблюдать и рождение шмеленка. Гляжу через стекло наблюдательного улья: над коконом, еще не вскрытым, «колдуют» два рабочих шме-лика. Вот один из них ущипнул кокон

жвалами, продырявил — и давай резать оболочку как ножницами. Сделать это нелегко: кокон соткан личинкой из проч­ного шелка да еще обильно обмазан вос­ком. Другой шмель тоже включился в де­ло, ведет разрез в противоположную сто­рону. Отогнули шмели обрезки — и внут­ри кокона я вижу светлую, еще влажную, слипшуюся шерстку новорожденного шме-лика: значит, он только что сбросил ку-колочью оболочку, но самостоятельно вскрыть изнутри кокон не в силах.
Шмели заторопились — видимо, в чем-то нарушился «график рождения», доволь­но грубо схватили новорожденного за ши­ворот и, упираясь в края кокона, с силой выдернули собрата из колыбельки. Родил­ся новый член шмелиной общины! Уход





Этот мой
«знаменитый» этюд
(его не раз
воспроизводили
журналы и книги)
«Шмель
у капли меда»
написан мною
минут за восемь
на оберточной
бумаге...

за ним теперь будет недолог и прост: бегло облизать тело и суставы, распрямить ему хорошенько крылышки — и по своим ра­бочим местам. А он будет теперь несколько дней на внутригнездовых работах, через недельку же, получив разрешение на са­мостоятельный вылет, отправится на По­ляну за золотистой цветочной пыльцой и сладким душистым нектаром для будущих собратьев.
...Один из ульев с подземной семьей вида Бомбус люкорум я как-то перевез в Исилькуль и определил в квартире — в форточке третьего этажа. Семья нормаль­но отработала, дала мне нужный материал для наблюдений; к осени, как и положено, в ней появились крупные молодые само­чки, какое-то время потрудились на общее благо, доставляя вместе с рабочими пыль­цу и нектар для последних шмелей семьи (она ведь существует только один сезон) — и разлетелись кто куда на зимовку: зимуют они каждая по отдельности, за­рывшись неглубоко под дерн где-нибудь в укромных уголках.
На следующий год я работал только в заказнике и домашних ульев не устраивал. Зато весной и в начале лета домочадцы мне рассказали: какие-то шмелихи Бомбус люкорум вьются подле форточки, иногда




















Работает
шмель-вентиляторщик.
даже как бы «стучатся» в нее. Конечно же, это те, что разлетелись на зимовку осенью: некоторые самки ищут место для нового гнезда неподалеку от своей родины — это явление довольно обычное. Мне было не до них и, потолкавшись у балкона с неделю, они разлетелись устраивать свои гнезда где-то в других местах.
Прошел еще один год. Я давно забыл о тех шмелихах, как вдруг, в конце мая, вижу: в форточку к нам «стучится» круп­ная молодая самочка Бомбус люкорум! Не может этого быть: самки живут самое боль­шое от осени до осени — а эта откуда взялась?
Может, это другая, случайная самочка? Нет, исключено: люкорумы ищут места для гнездования только у земли (по-русски их нередко зовут «малый земляной шмель», хотя в дословном переводе люкорум озна­чает «рощевый»), в старых норах грызунов. На третий же этаж их не заманишь, разве лишь к цветам; но цветов здесь не было, да и полет у самки явно «гнездоищущий», а не «фуражировочный». На балконах и чердаках в наших краях гнездятся шмели лишь трех видов: гипнорум, агрорум и эквестрис, так что самочка Бомбус люко-рум не должна бы ни с того ни с сего искать место для гнезда у форточки нашего третьего этажа, да так долго и настойчиво.
Вывод напрашивается один: информа­ция о точном месте рождения передалась от позапрошлогодней прародительницы не только ее дочерям, но и третьему поколе­нию — вот этой ее внучке, с полнейшим разрывом во времени в целый год. Где у шмелей хранится такая информация, как извлекается, посредством чего и как пере­дается — узнать мне так и не удалось.
Я очень прошу молодых естествоиспы­тателей: повторите эти опыты, они неслож­ны. Шмель Бомбус люкорум быстро при­ручается, крайне неприхотлив и пока что в наших краях нередок, раскраска простая — черно-желто-белая.
Разве не величайшим будет открытие, скажем, химического вещества или физи­ческого поля, в котором на длительное время с точностью до дециметра закоди­рована долгота, широта и даже высота определенного геодезического пункта?
Можно долго и много рассказывать о шмелях — этих трудолюбивых мохнатых тружениках, очень обиженных людьми, об их повадках, привычках, инстинктах, о маленьких и больших подарках, получен­ных мною от них, и о том, как я их воспитывал, лелеял, наблюдал — но объем этой книги ограничен, пора, как говорится, и честь знать; может быть, удастся когда-нибудь издать отдельную Шмелиную Кни­гу... Ведь прозанимался я ими, в Новоси­бирской и Омской областях, целых двад­цать лет, до самого того времени, когда был ликвидирован организованный мною у ВАСХНИЛ-городка единственный в своем роде пригородный шмелезаказник пло­щадью три гектара — чудесный лесок с уютными лужайками, цветами и массой разнообразнейших насекомых. Он просу­ществовал десять лет и тоже дал много



познавательного и практического материа­ла. Именно здесь, в Шмелеграде, удалось изменить гнездовые инстинкты трех видов шмелей — испокон веку гнездившихся подземно, и они стали заселять у нас над­земные, на столбиках, ульи, что было очень удобным для ухода, наблюдений, транспортировки. В результате на привы­кающем к Шмелеграду поле урожай семян клевера стал вдвое выше, чем на других участках.
Шмелеград наш был огорожен аккурат­ными асбоцементными столбами, внутри — чист и живописен; его не раз показы­вали по телевидению: кусочек живой При­роды под боком у миллионного города. Здесь мы проводили и школьные экскур­сии, и всесоюзные энтомологические семи­нары. Новосибирским Шмелеградом вос­торгалась большая группа американских экологов, а посол Великобритании в СССР сэр Артур Киббл, вдруг попав из офици­альных кабинетов в сияющий осенним зо­лотом заказник с его ручными шмелями и разноцветными бабочками, был совер­шенно очарован и не хотел отсюда ухо­дить...
Сейчас Шмелеграда нет — никто мне не помог в его спасении; Сибирский на­учно-исследовательский институт кормов, на чьих землях он находился, снес нашу ограду, и теперь это — грязный, истоп­танный, захламленный колок, каких под Новосибирском сотни. Остались у меня лишь записи в дневниках, научные труды, фотографии, наброски и этюды обитателей Шмелеграда да его карты за несколько лет, испещренные значками наших шме-левников — вот они, читатель, перед вами. Неправда ли, великий грех взяли на душу дипломированные аграрии-природоненави-стники, уничтожившие этот замечатель­ный уголок?
Всерьез заинтересовавшихся шмелями я отошлю к своей книжечке «Шмели — опы­лители клевера» (Москва, Россельхозиздат, 1984 г.), а также к книге И. А. Халифмана





«Трубачи играют сбор» (Москва, «Детская литература», 1971 год), иллюстрировать которую, конечно же, довелось мне.
...Ну а теперь вернемся на исилькуль-скую Поляну — в далекий семьдесят тре­тий год. По обе стороны Главной тропы — ряды земляных холмиков-кротовинок. Чья это работа? Раньше я думал — кротов, но как-то увидел: очередную порцию земли выталкивает снизу совсем не похожий на крота зверек, с головой, напоминающей валеночек, крохотными, едва заметными глазками, и большущими бело-желтыми резцами. Землю он выталкивал не ногами, а... ртом — как бы аккуратненько выпле­вывал изрядную ее порцию. Грызун этот, как оказалось, зовется и метким именем — слепушонка (она). Питаются слепушон­ки, в отличие от насекомоядных кротов, корнями растений — а этой пищи на По­ляне было предостаточно. Посмотрите на эти «картошечки»: как вы думаете, какому растению они принадлежат? Наверное, не угадаете: душистому горошку, или, как его

















Слепушонка — жительница луговых таинственных подземелий.



















































<< Предыдущая

стр. 15
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>