<< Предыдущая

стр. 16
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>


На холмике слепушонки кто-то высверлил аккуратную воронку...

зовут ботаники, чине клубневой. Пурпур­ные ее цветки издают сильный и в то же время нежнейший запах садовых роз луч­шего сорта. «Картошечки» же имеют крах­малистый вкус (клубеньки на корнях бо­бовых растений запасают впрок азот) и служат блюдом номер один для слепушонок моей Поляны, которые, ясное дело, сдер­живают от чрезмерного по ней расселения те или иные виды растений.
Меня же слепушоночьи кротовины ин­тересуют по совсем другой причине — ко­нечно же, энтомологической. Сейчас мы с вами найдем что-то интересное. Осторож­но, не мните зря траву в стороне от тро­пинки, лучше ступайте точно за мной — след в след. Третья кротовинка, четвертая, пятая... Стоп! Вот то, что нам нужно: видите, у ее вершины — вороночка? Не делая резких движений, присядем рядом на корточки. На самом дне очень правиль-

ной, будто высверленной каким-то широ­ким специальным сверлом воронки видне­ются два тонких темных крючочка — это концы жвал чрезвычайно любопытного хищного насекомого, которого зовут му­равьиным львом.
Название соответствует истине лишь отчасти. Да, наш «лев» тоже хищник, но уж никак не «узко-муравьиный»: в пищу ему годится любое насекомое, даже такое, что не идет в пищу птицам и муравьям из-за резкого запаха или едкого вкуса — так что ему больше бы подходило название «насекомий лев». Ведь не зовем же мы настоящего льва зебровым или гнучьим (от слова «гну» — на эту антилопу он тоже охотится).
Однако менять традиционное название не будем, а сделаем так: я поймаю кого-нибудь из шестиногих, которых вдоволь в траве у наших ног, и осторожно, чтобы не спугнуть хозяина, подтолкну соломиной к воронке — а вы, читатель, внимательно наблюдайте за происходящим.
Да тут, похоже, и без нашей помощи все обойдется: жучок-тускляк — неболь­шая овальная жужелица с темно-медным отливом — засеменил по кротовинке. Бли­же к воронке, ближе, еще ближе... Туск-ляк уже на ее краю, оступился, поехал быстро вниз — чуть ли не в зубы хищ­нику!
Видимо, сообразив, что это опасно, бед­няга, изо всех сил семеня ногами, пытается «въехать» на склон, но коварный мелкий грунт соскальзывает, как лавина снега с крутой горы, съезжает вниз большими язы­ками. Тем не менее, жуку удалось до­браться до середины склона. Еще немного, и...
И вдруг снизу на беглеца брызнула та­кая сильная и частая очередь из порций сухой земли, поддаваемой хозяином ло­вушки, что жук опять съехал на самый ее низ. В мгновение ока два коварных крюч-ковидных острых рога схватили добычу за бока, и тускляк, брюшко которого уже затянуто в землю, встал в воронке торч­ком, растерянно молотя по воздуху всеми шестью ногами.
Но поздно: резкий сильный рывок в глубь сыпучего грунта — и жук виден до половины; еще пара таких же рывков — и ничего на поверхности нет, и будто не произошло тут, на кротовинке, ровно ни­какой трагедии.
...Муравьиных львов на Поляне всегда много. Я храню слайд с изображением слепушоночьей кротовинки, на которой уместилось ровно двенадцать львиных во­ронок! Своего рода рекорд... И почти каж­дый год отлавливаю подземных охотников, быстро поддев грунт коробочкой. Как лю­бой порядочный хищник, они могут обхо-

в пути у муравьиных львов имел место случай каннибализма...
Дома помещаю пленников в таз с пес­ком. Натерпевшись страху после поимки и транспортировки, они долго лежат не­подвижно, притворившись мертвыми, и те­перь я могу детально их рассмотреть.
Прежде всего должен сказать, что эти странные создания — не взрослые насеко­мые, а всего лишь личинки. Но какие личинки! Широченная плоская голова с двумя огромными зубастыми жвалами, по­крытыми щетиной — не только орудие охоты, но и отличная лопата землекопа, а также снаряд для метания порций песка в убегающую добычу. Когда лев очень го­лоден и над воронкой кто-нибудь летит, «пилот» подвергается снизу мощному зе­нитному обстрелу, и песчинки летят на полуторадециметровую высоту; конечно, вероятность сбить цель маловата, ну а вдруг?
Зрение у личинки очень острое, хотя выпуклые глаза ее невелики и состоят все­го лишь из нескольких фасеток. Охотница незаметно выставляет эти перископы над песком и терпеливо следит за краем воронки и воздушным над нею пространством.
Когда я первый раз догадался поместить личинок муравьиных львов в таз с песком, меня ждало множество сюрпризов. Выле­жав с полчаса на песке, одна их них де­рнулась, подалась назад, углубив заострен-



ный конец брюшка. Дернулась еще, еще, и вот — скрылась полностью, только не­большой перемещающийся бугорок песка указывал, куда ползет насекомое.
Настал вечер. Личинки, спрятавшись в песке, не подавали признаков жизни. И я лег спать. А ночью проснулся от громкого треска, который повторялся через равные промежутки времени. На окне у меня жило тогда много насекомых и даже кой-какая четвероногая живность, в том числе яще­рицы, и я долго не мог догадаться, кто же это так странно шумит. Оказалось, из таза вылетают вбок порции песка, стуча по бумаге, которой была накрыта одна из по­судин.
Я встал, подошел ближе и увидел ре­дкое зрелище: личинка начала делать лов­чую воронку! Углубившись в песок, она подавалась назад, а потом резким взмахом головы выбрасывала далеко в сторону из­рядную порцию песка: широкое, вогнутое темя, сведенные клешни с длинными зуб­цами и щетиной — замечательный зем-левыбрасывающий инструмент! На песке начала обозначаться глубокая борозда, за­гибающаяся дугой, и через некоторое вре­мя первый круг, проведенный словно цир­кулем, украсил поверхность песка.
Внутри первого круга пролег второй, третий, — песок, поддаваемый мощной головой-лопатой, все летел и летел из та­за, и через полчаса воронка была почти готова. Опытный и старательный мастер
— кто учил его этим приемам? Конечно, это программа, унаследованная от пред­ков, — но могла ли она выработаться только в результате естественного отбора в ходе пресловутой «борьбы за существо­вание»? Утверждать это может лишь без­надежный схоласт, никогда не видевший работу насекомых-строителей.
Ловушка настороже... Песок на ее скло­нах еле держится, и горе тому, кто угодит на край ямки и оступится. Но постоянно ловить на заклание моим питомцам насе­комых мне было попросту жаль, требова­лось изыскать какой-то заменитель — но хищницы наотрез отказывались от кусоч­ков мяса, да и от всего того, что не двигалось. Тогда я пропитал комочек ваты молоком, подвесил его на тонкой нитке к соломинке, и издали, чтобы со дна воронки не была видна моя рука, ввел качающееся «угощение» в воздушное пространство над ловушкой. Тут же последовал залп, я про-имитировал «падение», и в ватку вонзи­лись острые клешни хищницы.
Минут через десять ватный шарик был сух, и я незаметно добавил в него молока пипеткой с тонко оттянутым носиком: львиный «насос» работал быстро и сильно. Если разглядеть клешню в лупу, то можно заметить, что она состоит из двух лопастей
— верхней и нижней, сложенных так, что образуется трубка. Нижняя лопасть очень гибка и может двигаться в своем желобке взад и вперед, выдвигаясь из конца клеш­ни. Два таких жала вонзаются в бока жер­твы, и по трубкам из нее выкачиваются
Насекомьих останков в воронке не уви­дишь — они бы мешали охоте. Лев под­девает их головой и сильным движением выбрасывает далеко за пределы ловушки. Маленькие силачи поступали так даже с тяжелыми камешками, которые я нарочно кидал в воронку: подсунет личинка под камешек голову — и долой его!
Каких только экспериментов я не ста­вил с этими удивительными существами! Они строили свои ловчие воронки даже в... манной крупе. От обильной молочной пищи они быстро росли, и однажды я не досчитался одной воронки. Покопался в




































Воронка; свежий кокон с куколкой; кокон, покинутый взрослым муравьельвом.
когда ушла в песок и соткала кокон вторая личинка.
И вот я осторожно вскрываю кокон тонкими ножничками. Надрез, еще над­рез... Я отогнул лоскут. Внутренняя стенка кокона, грубого снаружи, нежно-шелкови­стая, — и шелк этот отливал перламутром — царская колыбель кровожадной хищни­цы... Взрезаю кокон глубже; стоп — там кто-то шевелится! И вот передо мною со­вершенно странное существо, скорее по­хожее на маленькую бабу-ягу, чем на ку­колку насекомого. И тем не менее это куколка, в которую совсем недавно пре­вратилась толстая рогатая личинка. Я тут же сделал с нее набросок, водворил на место, как мог «закрыл дверь»...
А потом мне несказанно повезло. Од­нажды я случайно заметил внутри банки, в которой лежали коконы, какое-то дви­жение. Это из кокона вышел взрослый муравьиный лев. Новая чудесная метамор­фоза... Маленький оборотень походил бы теперь на стрекозу, если бы не коротенькие чешуйки на спине вместо крыльев. Когда


они вырастут, крылья? Ведь у взрослого насекомого четыре большущих прозрачных крыла. Но насекомое ползало по песку на дне банки и не меняло своего облика. Неужели этот неудачник так и останется с недоразвитыми — может, от моей мо­лочной диеты — крыльями?
Муравьиный лев вполз на веточку, что стояла в банке, уселся поудобнее вниз спиной, и вдруг я заметил, что «чешуйки» его начали быстро расти.
Крылья!!!
Прошло три минуты, пять, десять... В эти считанные минуты я особенно жалел, что не имею своей кинокамеры: получи­лись бы уникальные кадры!
И я делал наброски — один, другой, третий; крылья удлинялись на глазах, бы­стро-быстро «вытекая» из спинки... Много я видел всяких насекомьих метаморфоз, рождений бабочек из гусениц-куколок, и у них тоже росли крылья, но незаметно для глаз, часами; то же у мух, жуков, перепончатокрылых. Но такой скорости ро­ста, чтобы вот так, зримо, за минуты на сантиметры, — такого я не видел никогда и нигде про такое не читал.
Здесь явно использовалась гравитация — притяжение Земли: гемолимфа (насе-комья кровь), накачиваемая в жилки ма­ленького выроста, делала его тяжелее; и он опускался вниз под собственной тяже­стью, не то разворачиваясь, не то посе-кундно усложняясь и формируясь; все это очень походило на ускоренную киносъемку распускающегося цветка — когда пленку потом прокручивают с нормальной скоро­стью, цветок распускается за секунды на глазах. Но то в кино, а это совершалось наяву, и я едва успевал делать наброски.
Прошло двенадцать минут, и большие, роскошные, прозрачные крылья, украшен­ные нежнейшей сеткой жилок, будто кру­жевом, украсили насекомое, ничем теперь не напоминающее мрачного жителя под­земелья. Но это было еще не все: чтобы крылья при таком сверхскоростном росте не мешали друг другу, они «выпускались» из спинки наискосок; когда же достигли почти нормальной длины, то все четыре крыла враз повернулись вдоль своей оси и приняли нужное положение «домиком» как у всех взрослых сетчатокрылых насе­комых, к которым относится муравьиный лев.
Вскоре из кокона вышел и другой. Днем мои «воспитанники» сидели спокойно, зато по ночам из затянутой сеткой большой банки слышался громкий шелест их крыль­ев: в отличие от стрекоз, на которых они так похожи, взрослые муравьиные львы охотятся только по ночам. Нередко случа­лось, что при моих ночных охотах в Крыму и Исилькуле они прилетали на свет фонаря — именно потому я сначала познакомился



















Близкая
родственница
муравьельва
златоглазка помогает
сберечь урожай:
ее личинки охотятся
на тлей.


со взрослыми «муравьельвами», а уж по­том — с ловчими воронками их личинок.
Удивительный рост крыльев муравьи­ного льва мне посчастливилось наблюдать дважды. И оба раза меня как естествоис­пытателя и художника это зрелище по­трясало; мне кажется, что равных ему нет, может быть, во всей Вселенной.
Нет, не зря устроен тут двадцать лет назад заказник для охраны насекомых!
...Вот и совершили мы с вами, читатель, совсем коротенькую экскурсию по Поля­не — всего лишь в несколько десятков шагов, и вы узнали о жизни здешних насекомых совсем немного. Но теперь на­верняка не скажете то, что о них нередко доводится слышать: «а какая от них поль­за?», «зачем они нужны, и без насекомых было б хорошо», и так далее. И будете смотреть на мир живых существ внима­тельнее, и станете его оберегать, что для меня будет высшей наградой, означающей, что книгу эту писал-рисовал не зря.
А пока я вас оставлю: меня, уж изви­ните, ждут дела. Конечно же, связанные с насекомыми: вон там, за оранжевыми столбиками ограждения Поляны, на мер­цающе-белом гречишном поле — это уже 1990-й год — установлен ряд разноцвет­ных то ли палаток, то ли избушек — жилища наших мегахил, или, как мы их нарекли, мегахильники.
Однако почему этот вид мегахил — люцерновые пчелы-листорезы — оказались не на люцерновом, а на гречишном поле? О, в этом-то как раз одна из главных «изюминок» моей биотехнологии, в корне отличающейся от принятой в мировой практике.
Пчел-листорезов этого вида — Ме-гахиле ротундата (мегахила округлая) — начали разводить совсем недавно, не более полувека. Ротундата — один из видов об­ширного рода мегахил, представители ко­торого, как уже знает читатель, делают ячейки из кусочков листьев, затаскиваемых в готовый пустой тоннель. Мегахила ок­руглая встречается в диком виде в Европе и Азии (в том числе и в Сибири), но бок о бок эти пчелы селиться не любят.
В тридцатые годы с какими-то матери­алами ячейки этих мегахил случайно за­везли в Америку, где листорезы стали уси­ленно размножаться, заселяя подряд все мало-мальски подходящее для гнездо­вий — дырки от гвоздей, камышинки, ще­ли. И, что самое замечательное, их по­томки стали не только терпимыми друг к другу, а наоборот, предпочитали селиться рядышком — то есть обрели инстинкт ко-лониальности, ранее им совершенно не­свойственный.
А тут заметили фермеры: пчелки охотно посещают цветки люцерны, ловко открывая сложный биологический «замок», препятст­вующий домашней медоносной пчеле про­никать к нектару. И урожаи семян люцер­ны — ценного кормового растения — стали резко повышаться. Ведь без насекомых она не дает семян вовсе, и потому эти семена баснословно дороги. Люди стали предлагать




Строение и жизненный цикл златоглазки. Мегахильник моей конструкции
Чтобы никто не съел ее яички, они посажены на полях совхоза «Украинский»
на длинные тонкие стерженьки. Омской области в 1989 году.

Закрытый и вскрытый
цветочки люцерны.
Обратите внимание на
сложную систему
стерженьков и ямок,
удерживающих
тычиночную
колонку
в «лодочке»,
она напряжена
с силой около
30 атмосфер, и
аккуратно вскрыть
этот биологический
замок
умеют лишь мегахилы
и некоторые дикие подземные пчелы.

















Устройство американского «улья» для мегахил: желобчатые дощечки сложены друг с другом, образуя канальцы.

мегахилам подходящие жилища вплоть до соломок для коктейля — и насекомые от­кликались новым повышением семенной продуктивности люцерны. Тогда их стали разводить в деревянных и пенопластовых пластинах с желобками, которые в сложен­ном виде образуют блок с множеством гнез­довых тоннельчиков. Дело это за считанные годы получило всемирный размах, а потом­ки мегахил-«эмигрантов» внешне ничем не отличаются от здешних прародителей, со­храняют где угодно благоприобретенный инстинкт колониальности, так пригодив­шийся им на пользу людям.
Крупнейший специалист по ротундате Гордон Хоббс, с которым меня связывали давнишние «шмелиные» узы (доктор Хоббс был также опытным шмелеводом с миро­вым именем), приготовил мне подарок: ящичек с коконами мегахил, с которого должно было начаться их искусственное разведение в нашей стране. Но злая судьба распорядилась так: болезнь века рак нео­жиданно свела в могилу замечательного естествоиспытателя, а его помощник наказ своего руководителя не выполнил — не отправил в Сибирь последний дар Хоббса.
Тогда, по моей идее, в Канаду поехали представители нашего сельскохозяйствен­ного министерства, закупили большую партию коконов и оборудование для двух люцерновых пчелоферм, которые были вскоре пущены в работу. Но высокопо­ставленные чиновники-завистники строго наказали: чтоб этому Гребенникову не по­пал ни единый кокон! Первую их горстку нам удалось заполучить — тайно, с пре­великим трудом! — лишь в 1982 году. Почти детективная история эта заслужи­вает отдельной книги...
Поработав с листорезами сезон, я понял: «канадская» технология требует улучше­ния, а пока она громоздка, сложна, не учитывает тонкостей мегахильей жизни, их возможностей, желаний, настроений. Ока­залось, что они более охотно, чем люцер­ну, посещают донник, эспарцет, гречиху,

Строительство «много­ступенчатого» жилища для мегахильего потомства; развитие мегахилы в одной из ячеек.

давая иной раз почти шестикратное уве­личение потомства против количества ро­дителей. Так возникла идея питомников первичного размножения мегахил — без люцерны.
Второе отличие моей технологии от ка­надской: вместо коротких дециметровых складных желобков — вдвое более длинные бумажные трубки, коконы из которых из­влекаем просто в воде: вываливаем в чан сотни тысяч заселенных трубок, и коконы всплывают наверх. Они ведь герметичны: прочный шелк личинка обмазала внутри водонепроницаемым лаком.
Технологию зимовки переделывать поч­ти не потребовалось: зимуют коконы в хо­лодном хранилище, перед вывозом же в поле их помещаем в инкубатор, где стоит банная жара: плюс тридцать пять при вы­сокой влажности. Как только проклюнутся первые пчелки — в дорогу, на поля...
И очень помог делу — вспомним главу



























Трубки
из старых газет хороши тем, что мегахилы, «читая» буквы, быстро находят свое гнездо. Этой же цели служит немного разная
длина трубок.

Киногруппа во главе с В. М. Песковым запечатлевает наш Мегахилоград под Новосибирском в 1984 году. На первом плане — колония подземных пчелок рофитов, тоже отличных
опылителей люцерны.
Площадку с вечера мы посыпали мелом, а утром хорошо были видны свежие отвальчики земли: в отличие от мегахил рофиты работают круглосуточно. Сразу после показа по ТВ этот
биополигон был злостно уничтожен.

«Полет» — эффект полостных структур, открытый мною поначалу у гнезд галиктов в Камышловском логу. «Мегахилий» ЭПС был мощным, ощутимым за двести пять метров от гнездовий; он стимулировал са­мих пчелок, которые в этом защитном силовом поле работали куда веселей и производительней, а мелкие паразитиче­ские насекомые, каковых у мегахил мно­жество, не переносили ЭПС и удирали подальше. Впрочем, перепадало и нам: за­мешкаешься вблизи мегахильника (а как иначе проводить исследования?) — вскоре начинает кружиться голова, закладывает уши, кислит во рту, подташнивает... Но зато мегахилам хорошо — а это ведь глав­ное.
Работа наша была безжалостно прерва­на в 1984 году. Я писал об этом в книге «Тайны мира насекомых»; лишь четыре года спустя удалось ее возобновить, но уже не у ВАСХНИЛ-городка, а в Омской области, разумеется, близ Исилькуля: сна­чала в совхозе «Украинский», а теперь вот у нашего заказника, что в совхозе «Лесной». Пытались рекомендовать листо­резов и новосибирцам — увы, никто даже чуть-чуть не заинтересовался. Насколько могут быть разными две смежных сибир­ских области — Омская и Новосибирская — по отношению к природе!
...Слитно, звонко, торжественно жуж­жат десятки тысяч маленьких пчелиных крылышек у гнездовий, что на гречихе; мегахилы подлетают к трубчатым «квар­тирам» — кто с тяжелым желтоватым гру­зом пыльцы, нависшим снизу брюшка, кто со «стеноблоками» — овалами и кругля­шами, вырезанными из листьев. Великий, самозабвенный, упоительный труд... Не однажды уже говорили посетители наших пчелопитомников: неудобно, мол, даже как-то обидно и завидно, когда смотришь на пчелок — они вон как дружно рабо­тают, а мы только знаем, что заседаем, голосуем, митингуем да телевизор смот­рим...
И стоит это звонкое, ни на что другое не похожее, гудение над гречишным мер­цающим морем, сливаясь с пряным густым ароматом миллиардов бело-розовых соч­ных цветков, и кажется мне, что все это не здесь, а на какой-то другой планете: нет, у нас на Земле такого еще не быва­ло...
Или это все длится тот сон, который я увидел здесь, у Поляны, много-много лет назад и с которого я начал эту книгу?
Из странного, почти гипнотического оцепенения меня выводит звук мотора: си­ние «Жигули» пылят по дороге, прибли­жаясь с юга к заказнику. Наверное, это та самая машина, которую я увидел в бинокль минутами двадцатью раньше, в стороне полустанка Юнино. Странно: по той, юж­ной дороге давно уж никто не ездит; есть скоростная автострада севернее заказника — что же это за ездок? Машина идет неровно, вихляя из стороны в сторону; ка­пот слева вогнут, вмята и разбита фара, номер — сорван... Из машины вывалива­ются два парня на плохо слушающихся ногах, на запястьях кожаные широкие брас­леты с железными шипами, стриженые
«под ноль» головы нелепо светятся на фоне темно-зеленого колка. У одного глаза на­выкате, у другого, который с железной тол­стой цепью и крестом на мальчишеской шее, глаза вприщур; в машине еще четверо, из них одна или двое — девушки. И как только все поместились?
Дед, выпить есть? — это тот, что с цепью. Что ответить ребятам, чтоб не обидеть — на ногах-то еле держатся юные искатели приключений? Теперь до меня доходит, что машина-то угнанная: оба но­мера сорваны. Развлекается молодежь...
Да врежь ты ему, чтоб заговорил! Короче, пчеловод, мед гони свой да водяру или что у тебя там, если жить хочешь! Считаю до трех! — командует с прищу­ренными глазами, а тот, что с цепью, снимает ее с шеи, тяжело поигрывая, как плетью, и раскручивая.— Ну?
Успею ли объяснить воинственно на­строенным юным угонщикам, что мегахи-лы относятся к совсем другому семейству перепончатокрылых, что меда они не да­ют? Увы, пожалуй, нет... Те четверо тоже вышли из машины, хохочут. Давно не слышанное грязное ругательство резануло слух — непривычно слышать такое из уст девицы.
Я один, с голыми руками; они хоть дети, но их шестеро; со страхом вспом­нилось, когда блатные проиграли меня в карты на челябинской пересылке, отдав на избиение малолеткам, на счастье, не насмерть — а сейчас, может, и хуже: этих шестерых, вошедших «в азарт», кто оста­новит хотя бы «на половине»? Неужели это повторится, неужто оно — в челове­ческой крови?
Пустая бутылка летит в ближний ме-гахильник, что позади меня — хруст фа­неры, звон осколков...
Мгновенно обернулся на звук — и жгу­чая, со свистом и звоном, боль перепоя­сала ноги. Небо завалилось набок, вспых­нув вдруг пбчему-то красным, затем — черно-соленым: второй удар — по затылку или шее. Неужели это все? Неужели вот так, вдали от людей, от семьи? Сознание гаснет какими-то пульсирующими вспыш­ками; глаза ничего не видят — или вы­биты, или в крови, или лежу лицом в землю; я ощущаю лишь удары, уже не цепью, а ногами — по боку, по спине, голове — злобные, беспорядочные; остер­венело сильные, острые (туфлей?), но уже почему-то без боли. И без звука.
А потом появился звон. Только звон — и ничего больше. И пропала память. Чув­ствую, что мне плохо, очень плохо, но кто я, где я, я ли это — нет, не знаю... Лишь звон, звон да тоскливо-мучительная тош-

Разбойники
есть и среди
насекомых.
Хищная муха ктырь
нападает
на пилильщика.
Но так велела
Природа,
которой глубоко чужд бессмысленный человечий садизм.

нота; ярко-голубая точка появилась вдали, растет, близится — это сводчатый дверной проем, за которым голубой свет — вспых­нул и быстро меркнет.
...Но я остался жив и очнулся уже следующим утром. Машины не было, лишь обрывок цепи, которым «работала» вчераш­няя компания, валяется у моего лица в побуревших брызгах крови. Страшная боль пронзает в глубине бок, затылок, все тело. Но глаза целы, кисти рук — тоже... Воз­вращается память. Ближний мегахиль-





...Направляю
аппарат вниз,
к синей машине...


ник — на боку с проломленными стенка­ми, над ним плотный рой листорезов... Так вот откуда звенящий звук! Не иначе мои питомцы спасли меня от верной смер­ти: угонщики в злобе опрокинули мега-хильник, и многотысячный рой сбившихся с ориентировки насекомых не мог не ис­пугать молодых извергов. Спасибо же вам, милые мои мегахилушки!
С трудом пытаюсь подняться на ноги, это получается лишь с четвертого раза. С неменьшим трудом поднимаю мегахиль-ник, поправляю растяжки... Теперь бы до­мой, но как?
Да так же, как и сюда попал: «этюд-ник»-то с аппаратом в юго-западном колке заказника... Слава богу, в тайнике все цело; однако проходят долгие часы — и вот я с горем пополам стартую с Поляны ввысь. И снова плывут подо мной поля, колки, озера, но — ноет избитое тело, не отпу­скает сильнейшая тошнота и слабость, и муторно на душе: для чего я жил, для кого старался? Что происходит с людьми? От­чего они так неблагодарно-жестоки, поче­му звереют?
Тяжкие мысли эти вдруг враз прервало дальнее синее пятнышко на повороте по­левой дороги: цвет-то у него — вчерашней машины! и чувствую, как сквозь телесную боль медленной крутою волной поднима­ется во мне какая-то первобытная, злая, упоительная радость — радость предстоя­щей неумолимой, пьянящей, разгульной мести... и рука сама собой, но твердо, ведет правую рукоять от себя, направляя аппарат вперед и вниз — туда, к синей машине. Сейчас я даже очень хочу быть видимым: сделать бы сначала над мерзав­цами несколько победных устрашающих кругов, и...
Но, подлетев ближе, теряю эту охоту. Вот они, близко, вчерашние бесстрашные и храбрые вояки, и явно не видят меня. Ребятам лет по пятнадцать, не больше; у них сейчас свое горе: угнанная и разбитая машина встала, и, видать, намертво; пе­ремазанные, они возятся вокруг нее, суе­тятся в беспомощной панике; оно и по­нятно — домой «просто так» не доберутся, и, скорее всего, придется крепко отвечать, особенно если раскроется то, что было у заказника.
Девушка, вчера нахально-громоглас­ная, рыдает, скукожившись на обочине, а другая — похоже, что ее младшая сест­ренка, лет двенадцати, если стереть этот яркий безобразный грим,— испуганно гла­дит плачущую по голове.
Нет, детям мстить я не буду! Подра­стут — пусть разберутся сами, или, что вернее всего, вскоре же узнают, почем фунт лиха. А о вчерашней оргии сообщать «куда следует» пока не стану.
Будьте здоровы, ребята! Хорошо бы, чтоб моя энтомологическая книга хоть как-то, но попала бы на глаза кому-нибудь из вас, и вы бы узнали себя, вспомнив то июльское утро, синий разбитый «жи­гуленок», залихватские удары цепью, а потом ногами, по человеческому беззащит­ному телу, и тысячный рой крохотных звенящих насекомых, от которых вы в панике укатили, не доведя до конца свою забаву, — благо, мотор тогда еще рабо­тал...
Медленно поднимаюсь к небу — на душе опять посветлело, да и боль ослабла; верно ли я делаю, что направляюсь домой, в Новосибирск? Наверное, да: нужно смыть

ток: там есть еще одно мое детище — степной заказник для охраны насекомых.
«Даю газ», и быстро-быстро убегают назад поля, дороги, кусты; лесов здесь меньше, и бывшие привольные степи рас­черчены сетью искусственных лесопосадок, прямоугольные клетки которых я пересе­каю по диагонали. Справа остается казах­ский поселок Каскат, зеленые деревеньки Кудряевка, Ночка, большое красивое село Украинка, прямо — старинная деревня Новодонка, за которой опять поля; а сле­ва — знакомый лес, и на опушке что-то ярко краснеет; значит, ученики средней школы, что в Украинке, уже установили предупредительные знаки вокруг заказни­ка. Спасибо же вам, ребята, спасибо и вашему учителю биологии Федору Яков­левичу Штреку — неутомимому защитни­ку Природы и большому ее знатоку! Жаль, что сегодня не могу вам показаться в таком «разукрашенном» виде...
И я опускаюсь в точности на то место, где в 1989 году стоял полевой домик с надписью: «Полевой пункт научно-произ­водственной группы «Мегахила», а напро­тив домика по огромному стогектарному люцерновому полю были расставлены такие же мегахильники, как сейчас у Поляны, и мы с Сергеем, прожаренные июльским солн­цем, обдутые горячим степным ветром, вслух считали насекомых, жужжащих над многоцветьем люцернового моря: «Мелли-









<< Предыдущая

стр. 16
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>