<< Предыдущая

стр. 2
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>


В полете — златка и бронзовка. Благодаря вырезам в надкрьшьях аэродинамика бронзовок — высшего класса.


Бронзовки Двора: медная, венгерская, золотистая, олёнка, траурная.
ла бы ладонь моей руки от основания до самих пальцев. Присаживаясь на соцветие, она не задерживалась на нем, перелетая тут же на другое, складывая и раскрывая свои тугие огромные крылья, радужный низ которых переливался на солнце и дразнил меня. Это была заветная Пандора — самая крупная из перламутровок нашей страны. А может быть, все же... поймать ее? Я сбегал домой за сачком, а когда вернулся — царственной красавицы и след пропал...
Я выслеживал Пандору — с сачком и без — целую неделю, но тщетно: она по­являлась изредка, прилетая откуда-то, из неведомого мне Царства — на какую-то минутку, будто специально для того, чтобы покрасоваться передо мной и тут же уле­теть к кому-то еще... Перламутровка этого вида появилась у меня в коллекции только года через три...
Изредка над Двором проносились огром­ные сказочные бабочки-парусники с хво­стами на задних крыльях — махаоны и подалирии. Бегло, с лету проверив Дикий Уголок и, видимо, не узрев тут чего-то им нужного, улетали дальше; путь их ле­жал в основном с северо-запада на юго-восток.
Но зато сюда, на зонтики болиголова Дикого Уголка, охотно слетались замеча­тельные жуки-бронзовки. Даже сейчас, ше­стьдесят лет спустя, завижу бронзовку на цветущей сибирской поляне — сердце вол­нительно сожмется от какого-то особого, неописуемого чувства: изумрудно-золотой кусочек дальнего-предальнего Детства на миг заставляет забыть обо всем на свете, унося меня в тот сказочный, но ушедший в небытие крымский Двор.
Сильные, подвижные, с цепкими нога­ми, бронзовки сверкали на солнце каким-то необыкновенным, ни на что другое не похожим блеском — то сияюще-зеленым, то с червонным отливом, то как свежена-чищенная медь, то каким-то опалово-пе-реливчатым. Летали они тоже по-особен­ному, не как другие жуки: не поднимая надкрыльев, в их боковые особые вырезы выставят крылья и лихо взмывают вверх: полет доставлял им, наверное, истинное удовольствие — иначе зачем бы летящей бронзовке покачиваться в воздухе и выде­лывать вроде бы ненужные виражи?
У бронзовок мелких видов наряд был неброским — темно-серым с белыми пят­нами; у бронзовок «средних» — золоти­стой, мраморной, медной — сверкающим, с несколькими светлыми штрихами и пят­нышками по надкрыльями; у более круп­ной венгерской — матово-темно-зеленым, а у самой большой — бронзовки прекрас­ной — сияюще-изумрудным без единого пятнышка!
Громкое, как бы металлическое жуж­жание над этим заповедным цветущим уголком означало, что сюда пожаловал другой гость: жук из семейства златок. Златки — истинные дети солнца, летают только в сильную жару. В отличие от широких «литых» бронзовок у златок уд­линенное, острое сзади тело; латы их тоже с металлическим блеском, но испещрены густыми ямками, бороздками, точками — своеобразная, тоже ни с чем другим не сравнимая, красота. Нижняя же сторона брюшка у них — блестящая и гладкая, горящая порой ярче бронзовочьих одежд. Зачем жуку такая «красота снизу»?
Здешние златки тоже были разных раз­меров — и очень крупные, и средние, и крохотные, и я мог насчитать их тут не менее десятка видов. Зато вот летают они куда хуже бронзовок (оттого, наверное, громко жужжат): надкрылья у них про­стые, без вырезов по бокам, для нормаль­ной работы крыльев их приходится высоко задирать вверх, а с такими «парусами» (смотрите рисунок) маневренности в по­лете не добьешься. Впрочем, с этим не­достатком мирятся все летающие жуки — а куда деваться? Лишь счастливицам-бронзовкам Природа «сконструировала» нехитрое, но замечательное приспособле-




























Две малашки: в покое
и потревоженная.

ние для высшего пилотажа — особую фор­му надкрыльев.
Прошло вроде бы не так и много вре­мени — каких-то шесть десятилетий,— но ни бронзовку, ни даже махонькую злато-чку не увидишь в тех местах города. Да что там в городе — от более или менее заметных насекомых почти «свободны» и его окрестности...
А тогда насекомые обитали не только в «диком» уголке Двора — жили они и рядом с домом. Весною и осенью около дома, на камнях, кирпичах появлялись симпатичные «солдатики». Верхняя часть тела у них была раскрашена узором, силь­но напоминающим какую-то ритуальную африканскую маску — два больших чер­ных глаза, черные нос и рот на ярко-крас­ном плоском фоне. Держались солдатики компаниями, даже, наверное, семейства­ми: несколько взрослых и великое множе­ство детишек разного возраста, начиная от самых что ни на есть крошек; и об­лепленный ими камешек делался густо­красным. Милые эти создания не куса­лись, не издавали неприятного запаха, свойственного многим представителям от­ряда клопов, куда они относятся; они не боялись людей и домашних птиц, а те их не клевали, как я после узнал, по причине именно этой яркой красно-черной окраски — общепринятого в природе «сигнала» по­чему-либо несъедобных организмов. Что-то странное было в разновозрастных не­торопливых скоплениях-собраниях солда­тиков, и тогда я всерьез думал: они что-то там решают, о чем-то договариваются, к чему-то готовятся, и старался не мешать этому мирному красно-черному народцу.
В иной год все более или менее сво­бодные полянки двора густо пестрели цветками ромашек, и на них можно было увидеть множество разной мелкой живно­сти. Из жуков завсегдатаями этих ромаш­ковых лужаек были кругленькие божьи коровки всех цветов и размеров и продол­говатые мягонькие красно-зеленые малаш-ки; возьмешь малашку в руку — она, наверное для острастки, выпускает по бо­кам тела мягкие красные полупрозрачные выросты наподобие сарделек. Кстати, и

II. «ДВОР»
25
























... а длинноногие муравьи-бегунки носились по Двору с огромной скоростью

малашки, и божьи коровки в садах и ого­родах истребляют множество вредных тлей.
В нескольких местах Двора (основные отмечены на плане) находились подземные гнезда муравьев, замечательных тем, что они были, как и солдатики, неторопливы в движениях и тоже разной величины. Поначалу я думал, что это — муравьи-дети и муравьи-взрослые, но потом узнал, что это не так: у солдатиков — насекомых с неполным превращением — дети похожи на родителей; у муравьев же — цикл полный: яйцо — червеобразная ли­чинка — куколка — взрослое насекомое, а рост свой, постоянный, заранее опреде­ленный теми обязанностями и видами ра­бот, которые они должны будут выполнять в самом гнезде или вне его. Муравьи эти были черные, как смоль, с крупными го­ловой и брюшком, ярко блестевшим на солнце; на работу отправлялись они, од­нако, поздним вечером. Как я потом убе­дился, работа эта заключалась в поисках и доставке домой мелких семян разных диких злаков, росших во дворе: отгрызая почти спелое зернышко, муравей тащил его в свое гнездо.
Тем не менее я «научил» их работать и днем. Насыплю хлебных крошек у их

дырочки — подберут потихоньку в тече­ние дня. Кучку крошек с каждым днем перемещал все дальше, и так до тех пор, пока моя «дневная столовая» не оказалась метрах в четырех от муравейника. Сюда они посылали отдельных небольшого роста «разведчиков», и стоило появиться тут го­стинцу, как через несколько минут можно было видеть удивительную картину: мел­кие, средние и крупные черные блестящие мураши тащат столь же разновеликие —

сообразно своему росту и силам, но вся­кий раз втрое больше себя, порции уго­щения, и ползет-качается по Двору стран­ная ленточка из хлебных светлых кро­шек...
Мирмекологией — наукой о му­равьях — я занялся через несколько де­сятилетий, и тогда лишь узнал, что боль­шинство муравьев нашей страны — хищ­ники, «доилыцики тлей», трупоеды, а из растительноядных у нас обитают, и то лишь на юге, вот эти, принадлежащие к роду жнецов, или, по-латыни, Мессор. В Сибири их нету (о чем я очень жалею); изо всех муравьев жнецы, пожалуй, самые первые мои знакомые.
Хотя точно утверждать это не могу: во Дворе ведь жили еще интереснейшие му­равьи, может быть, более заметные, но в гораздо меньшем количестве — всего одно, тоже подземное, гнездо. Это — бегунки, или, иначе, фаэтончики. Стройные, длин­ноногие, высоко подняв на стремительно мелькающих ногах свое тельце, у которого брюшко торчало вертикально вверх, они напоминали действительно какие-то коля­сочки, и мне казалось, что это как бы крохотные черные стульчики с высокими спинками, но без ножек, неизвестно для чего стремительно летающие над самой землей по затейливым петлистым траек­ториям. Зачем такая скорость муравьям? А затем, что, во-первых, остановишься
Шдаж-шщшш, на раскаленной утоптанной дорожке —
в позе угрозы.

можешь немедля погибнуть от теплового удара; во-вторых, когда быстро бежишь — тебя самого обдувает ветер и падает тем­пература тела. Ведь темные покровы бе­гунков были матовыми, тут же «впитыва­ющими» солнечный жар; а вот жнецам можно было и не создавать «ветер» и не торопиться: значительная часть солнечных лучей отражалась от их лаково-блестящих черных покровов. Подтвердить мое пред­положение смогли бы теперь тонкие за­меры (микротермометрами) температуры тела муравьев, облученных и не облучен­ных солнцем. Питались мои бегунки-фа-этончики мелкими насекомыми, как жи­выми, так и случайно раздавленными, не отказывались и от сладостей, которые я иногда оставлял возле их дырочки.
Ну а чтобы закончить рассказ о му­равьях нашего Двора, нельзя не упомянуть о крохотных Мономориум Фараонис, или, по-простому, домовых муравьях. В нашу страну они попали в незапамятные вре­мена невесть какими путями, скорее всего с продуктами, доставлявшимися морем; те­перь они живут почти во всех городах страны — тепло в домах постоянное, еды — вдоволь, убежищ — тем более. Жили тогда они и у нас в доме, надоедая порой изрядно: то дорожка из крохотных этих созданий тянется из щелочки в под­оконнике или стенке к банке с повидлом, то сваренный со всеми предосторожностя­ми суп оказывается изрядно «заправлен­ным» мурашами; мер борьбы с ними отец так и не придумал, ну а я такой «при­правой» вовсе не брезговал...
Перед тем как вернуться во Двор, стоит вспомнить, какие еще малые существа обитали, кроме фараоновых муравьев, в нашем старинном доме. Кой-кого из них я описал в своей первой книге «Миллион загадок» — махоньких жучков-точилыци-ков, издававших таинственные звуки, по­добные тиканью неведомых часов; страш­новатых уховерток с длинными клешнями сзади (зато заботливых и нежных мамаш); вечерами по стене нередко проносились мухоловки — многоножки с необыкновен­но длинными ногами, и если на пути охот­ницы попадалась сонная муха — бедолаге тут же приходил конец. А изредка, на­гоняя страх на домочадцев и на собачонку Жульку, по комнате, среди бела дня, мол­чаливо и степенно шествовал на высоких ногах огромный черный жук — медляк-вещатель, таинственный обитатель Темно­го Царства, что помещалось под древними балками цоколя нашего дома; с жуком этим были связаны нехорошие приметы и поверья, отчего его не трогали...
Вечером на свет лампы в комнату иногда вторгался неожиданный гость. Я

Бабочки— мечты моего детства: мертвая голова и
олеандровый бражник. Обе — в «Красной книге».

уже основательно разбирался в насеко­мых, но моя мать, несмотря на образова­ние, всех ночных бабочек упорно причис­ляла к платяным молям и, вооружившись тряпкой, спешила истребить мнимую охотницу до ее платьев. Десятисантимет­ровая толстая гусеница бражника (круп­ной ночной бабочки), будь она действи­тельно «молью», обглодала бы дочиста не один меховой воротник. За несчастную


вступался я, и наказание бабочке отменя­лось — вместо удара тряпкой она выпу­скалась на волю.
А вечерами эти бражники летали по Двору в поисках цветущих растений. К сумеркам на клумбе раскрывал свои свет­лые колокола душистый табак, распуска­лись еще какие-то ночные цветы, и ин­тересно было наблюдать, как бражник под­летает к цветку, на лету замирает на месте, выпрямляет свернутый спиралью длиннейший хоботок и погружает его в венчик цветка. Выпив каплю душистого сладкого нектара, бражник замирает у вто­рого цветка, у третьего и вдруг, встрепе­нувшись, стремительно уносится к другой стороне клумбы. Полет его красив, точен, быстр, и движений его крыльев не раз­глядишь, зато во время «стоячего полета» бражника над цветком поражает быстрота движений: его трепещущие крылья слива­ются в мерцающие туманные пятна, как лопасти работающего вентилятора. По не­опытности мне тогда долго не удавалось сохранять в целости этих крупных краси­вых бабочек — в сачке за несколько се­кунд пыльца с крыльев и бархатистая шер­стка со спинки сбивались. Гордостью моих первых наблюдений и зарисовок были крупные сфинксы (латинское название ро­да бражников) — зеленоватый, со слож­ным мраморным узором олеандровый бражник, серый с розовым вьюнковый бражник и, конечно же, знаменитая ог­ромная «мертвая голова» со зловещим ри­сунком на спинке.
...Ни рисунков тех времен, ни записей, ни коллекций у меня нет: все это исчезло при моем аресте на Урале в 1947 году. Ладно хоть, сам живой остался. Но это, как говорится, совсем другая страница из старого блокнота — да какая там страни­ца, тоже целая книга; удастся ли ее на­писать? А вот рисунков насекомых — жаль. Особенно тех, детских: ведь первое, что я изобразил карандашами, тушью, красками — насекомые, и было в этих рисунках что-то такое, что мне уже не повторить, не сделать...
На чем, однако, я остановился? А, на бабочках-бражниках... Среди этого инте­ресного семейства есть не только любите­ли ночных полетов. Небольшие серенькие бражнички с ярко-оранжевыми задними крылышками и черно-белым пестрым «хво­стиком» из длинных волосков на конце брюшка, под названием языканы (по-на­учному, Макроглбссум), целыми днями ви­лись у стен, ограждавших Двор, тщательно их обследуя в нескончаемом полете и очень редко присаживаясь. Я заметил: сте­на эта обязательно должна быть ярко

освещена солнцем и очень нагрета; такими были две стены Двора (поглядите опять на план) — Южная и Большая Западная. Неподвижно зависая в воздухе вблизи каждого шва между камнями бутовой кладки, вблизи каждой щели, неутомимые и странные летуны что-то то ли высмат­ривали, то ли вынюхивали. Здесь же ви­лись разнообразные дикие пчелы — «на весу» проверяя швы и щели, — иные — принося желтую цветочную пыльцу на но­гах или брюшке в уже обжитую ды­рочку. Это были кругленькие мохнатые антофоры и черно-желтые в полоску ан-тидии, и пчелы-кукушки мелекты; кукуш­ками кой-каких пчел называют потому, что они подсовывают яйца в чужие пче­линые гнезда; так, впрочем, поступали и осы-блестянки — красивейшие насекомые всех цветов радуги (куда там до них злат­кам и бронзовкам!), вившиеся тут же, у «пчелиного стенограда».
Но вот почему у Стены совершенно так же вели себя и бабочки-бражники, питающиеся — я это не раз видел — на цветах (тоже с лету, не присаживаясь, как и их ночные собратья) и откладыва­ющие свои яйца, несомненно, на растения (как я после узнал — на марену и под­маренники), а не на какие-то безжизнен­ные раскаленные стены? Я не мог разга­дать эту загадку много лет, хотя бывали дни, когда у Южной и Большой Западной стен «висели» единовременно до десятка бражников-языканов.
Разгадка пришла много лет спустя. Хитрые языканы, оказывается, выискива­ли гнезда пчелок-антофор, ячейки кото­рых, находящиеся относительно близко к выходу, трудолюбивые хозяйки снабжали сладким содержимым, совершая «челноч­ные рейсы» от нектароносных цветков до гнезда. Часами бабочка выслеживала под­ходящий момент, когда пчела вылетит из норки, тотчас усаживалась у отверстия, запускала туда длиннющий свой хобот и спешно поглощала дармовую пищу. Ведь это был не просто нектар, а комплексный сложный продукт, сдобренный, по крайней мере, наполовину, пыльцой с цветков оп­ределенного вида растений, и с добавкой веществ, выделяемых самою пчелой. В цветке же такого сложного коктейля нет, там лишь прозрачный нектар безо всякой пыльцы, — а она богата белками, видимо, очень нужными для развития потомства этого вида бражников.
Вот вам и бабочки!
Сейчас в нашем Дворе языканов нету и в помине — несомненно, потому, что исчезли антофоры. А те вымерли, безус­ловно, оттого, что не стало в округе ка­ких-то нужных им растений, с которых — и только с них! — они брали нектар и пыльцу. Скажем, с того же болиголова, которого сейчас там, как говорится, и духу нет: город стал культурным, современ­ным — «как все»...
Малая Западная стена... Пчел и язы-канов здесь почти не было — сложена она была из ракушечника с какими-то други­ми прослойками строительного раствора. Зато, когда солнце начинало клониться к западу, превращаясь в краснейший шар, а тени от деревьев и домов наливались крутою синевой, сюда зачем-то слетались бабочки из семейства нимфалид, а имен­но: репейницы и адмиралы. У репейниц был очень красивый пестрый наряд — из

оранжевых, красных, черных и белых по­лос и пятен. Адмиралы походили на них и формой крыльев, и «отделкой» их кон­цов — шесть белых отметин по черному фону (они ведь очень близкие родствен­ники), но на этом сходство кончалось: всю остальную площадь крыльев покрывал как бы черный бархат, рассеченный торжест­венно-благородной широкой алой поло­сой — незабываемое зрелище!
Присев на Стену, адмиралы и репей­ницы раскрывали и складывали свои на­рядные крылья, неспешно ползали, пово­рачивались: то одна, то другая бабочка взлетала, немного порхала поблизости и вновь садилась на Стену, красновато оза­ренную уже совсем низким солнцем. За­каты тогда были ясными — это сейчас их не видно из-за городской мглы — дымов, пыли, выхлопов, — и я очень любил эти сказочные тихие минуты: мир, полный Жизни, немного грустно погружающийся в ультрамариновую синь и густеющий баг­рянец уставшего за день солнца на стенах, деревьях, облаках, на крыльях вот этих вечерних бабочек...
На юге ночи наступают быстро — не то что в Сибири: едва багровый шар сол­нца прятался за дальние холмы и исчезали его последние лучи на самых высоких то­полях — синие густые тени, сливаясь друг с другом, превращались в ровную сплош­ную мглу; на небе загорались звезды, и спускалась теплая бархатная ночь, пол­ная своих, особенных чудес.
Над Двором начинали полеты летучие мыши — мохнатые существа с длиннопа-лыми ручонками-крыльями, между паль­цами которых была натянута теплая неж­ная перепонка. Став повзрослее, я обна­ружил их «дневные ночлеги» у нас же на чердаке, где они, прицепившись к стро­пилам, висели вниз головой; при этом они обертывались, как пеленками, перепонча­тыми крыльями — некоторые с крохотны­ми детенышами, вцепившимися в шерсть, но тоже заботливо укрытыми крыльями-руками мамаши.
Все бы ничего, но, носясь всю ночь над Двором и поминутно пикируя над кустами и деревьями, летучие мыши безжалостно и ненасытно хватали своими зубастыми ртами всех насекомых, бывших в тот час в воздухе, — и жуков, и бабочек, и на­ездников. Этак они всю мою живность уничтожат! Я был очень зол на этих ноч­ных охотниц — но что мог поделать?
Волновался, однако, я зря. Дневные на­секомые в те часы крепко спали, а что касается ночных, то тогдашняя, не нару­шенная еще людьми Природа плодила-по­ставляла их с таким избытком, что хва-

тало всем — и птицам, и млекопитающим, и растениям, и самим насекомым...
Темной ночью страшновато было заби­раться в заросли болиголова, особенно ту­да, где в самом углу Двора рос огромный, совершенно одичавший куст сирени. Каж­дую весну, с наступлением вечера, из него лилась громкая переливчатая песня со­ловья, а летними днями оттуда вылетали мохнатые черно-желто-белые шмели, гнез­дившиеся в этом недоступном месте. А сейчас, темной июльской ночью, как не проведать этот таинственный уголок? За­таив дыхание и перебарывая страх, я на ощупь, по знакомой тропке, пробираюсь туда, откуда слышится мягкое таинствен­ное теньканье каких-то неведомых мне музыкантов (через много лет я узнаю, что это были стеблевые сверчки, или, как их зовут иначе, трубачики); при приближе­нии моем они смолкали и, если я долго-долго не шевелился, осторожно возобнов­ляли свои тихие и мелодичные ночные песни.
А однажды случилось и вовсе чудо: в черной глубине куста загорелся... фона­рик. Он сиял мягко-зеленым светом, та­инственным и в то же время каким-то мирным и спокойным. Неужели жук-свет­лячок? Я подкрался поближе: да, это был он! Вернее сказать, она: у жучка не было крыльев. Значит, самка — это я уже знал по книгам. Прозрачный конец мягкого брюшка у обладательницы фонарика из­лучал этот удивительный зеленый свет, освещавший даже краешек листа, на ко­тором сидела светлячиха. Эта дивная сказ­ка продолжалась бы для меня долго-долго, кабы не позвали запропавшего в ночных зарослях ребенка домой.
На следующую ночь наблюдать моего светляка не удалось: шел дождь. И никогда с тех пор светлячков в Крыму я не видел. Они, конечно, были — где-нибудь в лесах, в горах, но только не на нашем Дворе. А сейчас я и не уверен, остались ли в по­таенных диких уголках Крыма эти ска­зочные жучки-фонарики. Как хорошо бы­ло бы, если бы они уцелели! Тем более что в Сибири, насколько мне известно, они не водятся — а жаль.
Но, кроме светляка, появлялись в на­шем Дворе совсем другие «природные све­тильники». Раза три или четыре, поздними летними вечерами, земля во многих мес­тах явно светилась пятнышками разной величины. Свет был не зеленым, как у светлячка, а, скорее, беловатым, может, даже чуть голубоватым. Оказалось: нару­жу выползло множество земляных червей, похожих на тех, что «перепахивали» наш огород, — красноватых гигантов толщиной в детский палец, сильных и упругих. Эти же по сравнению с ними были сущие крошки, хотя очень их напоминали. И — светились. До сих пор не знаю, собствен­ное ли их свечение то было, вроде некоей «общественной иллюминации», или же, как нередко бывает в живом мире, свети­лись какие-то микроорганизмы, поселив­шиеся на влажных покровах червячков. Зато хорошо помню: темный-темный Двор, и множество звезд: сверху — настоящих, внизу — вот этих, живых...
Мою детскую кроватку на ночь нередко выносили во Двор, и засыпал я под мер­цание звезд и тихие трели ночных насе­комых. А будили меня яркое утреннее солнце и громкий скрип цикад в кронах деревьев; открыв глаза, я видел над собою голубое небо со стайками стремительных звонких стрижей или с ширококрылым

силуэтом белоголового сипа (один из видов грифов), медленно и величаво кружащего над Городом.
Серые ленты цементного тротуара, ко­торый в тридцатые годы сделал отец вок­руг дома и кое-где во Дворе, утром ока­зывались исчерченными блестящими про­зрачными полосками. Это многочисленные моллюски — улитки и слизни — путеше­ствовали ночью с помощью своей студе­нисто-клейкой «смазки», которая к утру высыхала пленчатыми, нередко радужны­ми, дорожками. Слизни были большущие, абрикосово-оранжевого цвета, с мелкопу­пырчатой спинкой, двумя мягкими ули-точьими глазами-рогами и дырочкой-«ды-халом» с правой (и только с правой!) стороны туловища.
У одного такого слизня-великана я од­нажды обнаружил неожиданных «кварти­рантов» — шустрых клещиков. Они «еха­ли» на нем, разбредясь по всей обширной площади тела моллюска. Но стоило мне прикоснуться к слизню пальцем или до­хнуть —клещики все, как один, дружно неслись по спине и бокам хозяина пряме­хонько к отверстию дыхала и в момент скрывались в его глубине, после чего мо-люск сразу закрывал отверстие, сжимая его. Через пару минут, когда слизень ус­покаивался и открывал «дверь», клещики высыпали вновь из своего удивительного убежища.
Днем слизни скрывались по тенистым прохладным уголкам и под камнями, а путешествия совершали ночью: нежарко и безопасней. Хотя безопасность была далеко не полной: вечером выходили из своих убежищ важные толстые жабы. Громкое прерывистое шуршание, раздающееся с це­ментной или земляной дорожки, означало, что это движется жаба, волоча свой тя­желеющий от пищи животик по земле с эдаким вот шумом. Взрослые, застав меня однажды с жабой в руках, пришли в ужас: «Брось эту гадость! От жаб — бородав­ки!» — и так далее; но поздно: моя дружба с этими совершенно безвредными симпа­тичными животными была уже скреплена навсегда... Ну а слизни для них были желанным лакомством.
Кроме слизней во Дворе водилось мно­жество других моллюсков, большинство которых вело активную жизнь только ночью: маленькие улиточки-гелициды с раковиной в виде почти плоской спираль­ки — белой или в темную полоску, зеб-рины с длинной веретеновидной ракуш-














Ночные обитатели моего
симферопольского Двора: слизень, жаба, улитки.



Крымская жужелица кой; дневали они тут же, на травах, иног-Процерус таврикус. да облепляя их увесистыми белыми гроз­дьями. Жили у нас также гиганты ули-точьего мира — виноградные улитки, ко­ричнево-полосатые раковины которых, со спрятавшейся хозяйкой, поутру неожидан­но «возникали» то на заборе, то еще где. Кстати, виноградные улитки — изыскан­ное лакомство скифов и греков; особенно хороши они тушенные с рисом, как это делал мой отец.
И однажды утром я увидел потрясшую меня картину. Какой-то невероятно огром­ный длинноногий жучище, с фиолетово-синей спиной, терзал уже наполовину им съеденную виноградную улитку острыми мощными жвалами. Картина не из прият­ных: то ли моллюск, погибая, выделил какую-то пенящуюся защитную жидкость, то ли жук полил свою жертву неким едким соусом для облегчения процесса своей не­обыкновенной трапезы.
Спасать улитку было поздно; я присел, чтобы получше разглядеть охотника-гиган­та, но он, заметив меня, пустился наутек. Схватить его рукой было делом се­кунды — что я и сделал. Но немного не рассчитал, и извернувшийся жук сомкнул свои черные острые челюсти-кусачки в глубине моей кожи между пальцами. Взмахнув рукой от страшной боли, я из­бавился от хищника, и он отлетел в траву, где благополучно скрылся. А я, оставшись рядом с полусъеденной пенящейся улит­кой, орошал дорожку капельками крови из пострадавшей руки и горючими слеза­ми. Было и больно, и обидно: такого жука упустил, не рассмотрев как следует!
Но богатая в те годы тамошняя Природа недолго держала меня в неведении: ги­гантские жужелицы попадались мне до­статочно часто и во Дворе, и на улице, и, впоследствии, в загородных экскурсиях. Помнится, долго я бился над тем, как проколоть этого великана, умерщвленного в морилке (для коллекции), энтомологи­ческой булавкой: ничего не выходило, гну­лись булавки даже самого толстого но­мера — настолько прочны были покровы жука с крупными пупырышками, тесно размещенными по его фиолетовым, синим, а то и зеленым надкрыльям (кстати, крыльев под ними нет, и жужелицы эти не летают, зато бегуны отличные). При­шлось применить тоненькое часовое свер­ло, и только после этого — булавку. Ока­залось, что крымская жужелица, зовуща­яся по латыни Процерус таврикус, — са­мая крупная по объему и весу среди жу­желиц страны (туркменская жужелица Антия Маннергейма на несколько милли­метров длиннее, зато узкая и гораздо ме­нее массивная).
Спустя несколько десятилетий количе­ство процерусов в Крыму стало быстро падать. А сейчас обычный в недавнем про­шлом красавец-жук стал большой редко­стью и занесен в Красную Книгу: один из печальных результатов повальной химиза­ции сельского хозяйства... Инсектици­ды — яды, убивающие вредных насекомых, не щадят и остальных, даже явно полез­ных; горько от сознания того, что многих шестиногих друзей моего детства нашим потомкам удастся увидеть только мертвы­ми, в коллекциях (как бескрылую гагарку в Дарвиновском музее в Москве, и нигде больше в мире), в том числе и жужелицу крымскую — великолепного зеленовато-

Каждое лето я наблюдал усердную работу пчелок мегахил.



Небольшой, очень редкий крымский бражник Горгон летал только в предрассветные часы. Уцелел ли до наших дней — как это проверишь?
лилового гиганта, носившего звучное ла­тинское имя — Процерус таврикус.
...Солнце поднимается над двором все выше и выше. Уже порхают белянки и желтушки; в густых травах застрекотали кобылки. В пространство между домом и соседним двором, которое мы называли «Проходик» (именно сюда ставили в теп­лые ночи мою кроватку), тоже загляды­вает солнце, и на кусты роз, что здесь растут, снова, как и в предыдущие дни, прилетают серенькие пчелы с оранжева-той щеткой волосков по низу брюшка — мегахилы. Присев на края листа, мегахи-ла, быстро-быстро работая жвалами, выре­зает аккуратный овал: секунд пять,— и пчелка падает вместе с кусочком листа вниз, тут же на лету включает «мотор» своих крыльев и уносится направо за угол. А там — я это уже знаю — в щели между тротуаром и стенкой дома, норки мегахил: туда они носят листики, служа-

¦ I
¦

I




щие им материалом для строительства яче­ек.
О жизни и разведении мегахил я под­робно расскажу в «сибирских» главах кни­ги. В Симферополе же — примерно на том же месте Двора — и по сей день растут кустики роз, так края многих ли­стьев со знакомыми круглыми и овальны­ми вырезами. Эти потомки тех ме-гахил — друзей моего детства — каким-то чудом не дали себя истребить. Молодцы, пчелки! Вот так бы со всеми и во всем, чтобы можно было уверенно и радостно сказать: а Жизнь-то продолжается, и ее можно спасти!
... А солнце — все выше и выше, а жара — все сильнее и сильнее. Ее с не­терпением ждут десятки ящерок, живущих на Южной стене. Серые, коричневые, пят­нистые, они начинают быстрые пере­бежки — ловят каких-то насекомых, но, конечно же, не пчел: те себя в обиду не дадут. И вот, наконец, оттуда, где Южная стена смыкается с Восточной, слышится басовитое знакомое гудение. Это самка са­мой крупной пчелы страны — фиолетовой пчелы-плотника, или ксилокопы, — начи­нает трудовой день.
До чего же внушительно и красиво это насекомое! Массивное черное тело с фио­летовым отливом, густо-коричневые на просвет крылья, отливающие на солнце голубым, лиловым, сиреневым, большу­щая голова... «Шмель прилетел!» — кри­чала крымская детвора, завидев ксилокопу. Но это не шмель; главное внешнее отличие ксилокоп от шмелей — крупная голова, и это нужно для того, чтобы вместить мощ­ные мышцы, приводящие в движение жва-лы-долота.
Именно долота: найдя очень старую и не очень прочную деревянную деталь по­стройки, пчела-плотник начинает делать гнездо. Выгрызая древесину с громким хрустом, она работает попеременно то ле­вой, то правой «стамеской»; опилки же выбрасывает, захватив их обоими жвала­ми. Ход, диаметром с палец, сначала идет горизонтально, затем круто забирает вниз, и «шахта» эта глубиной сантиметров во-семь—десять. Затем трудолюбивая плот-ничиха летит за пищей для личинок — пыльцой с цветков белых акаций и других цветущих деревьев; бывало, что иное оде­тое в белоснежный душистый наряд ака­циевое дерево издавало мощное, издалека слышимое, гудение. Это у его цветущих гроздьев вился добрый десяток громадных черно-фиолетовых насекомых; сейчас та­кой картины не увидишь: ксилокопам в панельных и каменных домах гнездиться негде, а старые и мертвые деревья тут же убирают. Одна (всего лишь!) ксилокопа попадалась мне под Новосибирском, на клеверном поле — доставала пыльцу, раз­рывая узкие венчики клеверных цветков; зато эти цветки — я их пометил — дали полновесные семена.
На пыльцово-медовый «хлебец» ксило-копа кладет яичко, и ячейку закрывает переборкой из опилок, скрепленных слю­ною. В конце работ в высверленном пчелою канале — несколько таких ячеек, а вход плотно заделан древесно-стружечной мас­сой. Личинки развиваются самостоятельно: как у большинства одиночных пчел, мать никогда не видит своих детей, а молодые ксилокопы появятся на свет лишь через несколько месяцев.
Несмотря на характерную внешность, цветные этюды с ксилокоп получались у меня не очень выразительными. Тогда — это было в 1971 году — я взял лист железа, добела очистил его шкуркой; вы­пуклое тело пчелы выковал на мягкой подставке молотком, мелкие же детали отчеканил зубильцем. Затем натер изде­лие половинкой луковицы — так меня учил отец воронить сталь — и провел несколько раз над пламенем газовой пли­ты до получения сине-фиолетового отлива. На этот раз ксилокопа получилась именно такой, какой она осталась в воспоминани­ях моего детства; это изображение вы ви­дите на цветном снимке.

«Мемориальная доска»
в честь ксилокоп: они ведь быстро вымирают. Кованый металл я подверг горячему воронению.



У меня в музее хранится еще один экспонат — большой кусок старого тополя, сплошь источенный ксилокопами. Правда, он не из Крыма, а из Тувы, но вид кси-локоп — тот же. По фотографии можно судить об объемах работ этих замечатель­ных трудяг.
...Гнезда ксилокоп в балках под самой крышей — это были еще не самые «вер­хние» обиталища живности нашего Двора. Кой-кто жил и выше, и вот как я об этом узнал.
Став повзрослее и научившись у отца мастерить, я сделал своими руками сна­чала неказистый, а затем вполне сносный микроскоп, которым успешно пользовался много лет. У микроскопа я просиживал дни напролет. Маленький его глазок-оку­ляр стал для меня заветным окошком в совершенно иной, таинственный мир — мир необыкновенных явлений, удивитель­ных форм и красок. Через это окошко можно было следить за тонкостями чудес­ных превращений насекомых, разгляды­вать, как они устроены, и без конца убеж­даться в том, что Природа, этот величай­ший, многогранный и смелый художник, не пожалела красок для отделки своих живых творений — насекомых.
И не только насекомых. В кадке под водосточной трубой иногда подолгу заста­ивалась дождевая вода с крыши, и капель­ка ее, нанесенная на предметное стекло, открывала для меня тайны еще нескольких миров совсем уж малых существ — инфу­зорий, водорослей, бактерий. О них я рас­скажу как-нибудь после, а сейчас не могу не вспомнить об удивительных микроско­пических обитателях крыши — да, да, обычных симферопольских черепичных крыш.
Впервые в микроскоп я увидел тихо-
ходку — так зовут этих животных — в
капельке воды из той кадки. Прочитал о
тихоходках, и стало ясным, что в кадку
ее смыло струей воды с крыши. Оказалось:
в сухую погоду по воздуху — практически
везде — плавают крохотные комочки-пы-
линки ссохшихся тихоходок. Частички эти
опускаются на землю, в море, в реки, ну
и на нашу крышу. Обмоет ее дождем —
комочки оказываются в железном желобе,
висящем под крайними черепицами; а в
нем, среди осколков извести, черепицы,
камешков, песка выросли моховые зеленые
подушечки. Это как раз то, что нужно
тихоходкам: через считанные минуты они
набухают, распрямляются, кладут
яички — и вот уже по влажному мху и по мокрым песчинкам, неспешно перестав­ляя ноги, шагают многочисленные тихохо-дочки.
Странные это существа — даже по внешнему виду. Длинное валикообразное тельце вроде поросячьего, голова с крас­ными, как рубины, глазками и острой мордочкой, короткие ножки с коготками, но ног не четыре, как у млекопитающих, и не шесть, как у насекомых, а... восемь. Туловище и ножки тихоходок перетяжка­ми как бы разделены на членики, что должно роднить их с насекомыми, если бы не одно «но». Сухих тихоходок нагре­вали до +150°, охлаждали на много часов до -251° (близко к абсолютному нулю, то есть -273°), затем помещали в воду; через несколько минут живехонькие зверушки как ни в чем не бывало ковыляли на своих смешных ножках в поле зрения микроскопа. Подолгу их держали в чистом водороде и других совершенно непригод­ных для жизни газах — хоть бы что...

Спрашивается, зачем земному живот­ному такой запас жизненной силы? Самые большие морозы на Земле не превышают минус 90° в Антарктиде, вода же — ко­лыбель Жизни — не может быть горячее ста градусов, да на планете и крайне мало водоемов с кипящей водой.
И тогда почему бы не допустить такое: микроскопические комочки тихоходок, поднявшиеся с потоками воздуха в верх­ние, очень разреженные, прикосмические слои атмосферы, оказываются во власти того самого явления, которое называется солнечным ветром — именно он «срывает» мелкие частицы с кометных ядер и «от­дувает» их в многомиллионокилометровый кометный хвост. Есть и у нашей Земли противосолнечный газовый хвост, откры­тый советским астрономом И. С. Астапо-вичем. Так почему бы в этом земном хвосте не быть какому-то количеству мик­роскопических комочков тихоходок?
Отталкиваемые светилом все дальше и дальше, они покинут окрестности Земли, улетят к другим звездным мирам; пройдут миллионы, миллиарды лет, и крохотная, но живая пылинка, одна из великого их множества, достигнет планеты, похожей на нашу, но еще не имеющую живых существ; опустится там в лужицу, и...
И не от таких ли существ, наподобие сверхживучих крошек-тихоходок, пошла Жизнь на нашей планете, занесенная сюда четыре миллиарда лет назад из неведомых далей Космоса?
Вот какие удивительные «микрозве­рушки» водились на старой черепичной крыше нашего дома № 14 по Фабричному спуску города Симферополя, скопляясь-размножаясь во мху и песке, в старых




Этих громадных дубовых шелкопрядов
успешно разводил в
детстве.
С перистыми
усиками — самец.















































<< Предыдущая

стр. 2
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>