<< Предыдущая

стр. 3
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>





я
железных желобах, откуда я их добывал в великом множестве...
Вообще я рос стеснительным мальчи­ком. Но захватившая всего меня страсть к Живому привела меня — самого, без матери! — на кафедру зоологии крымского пединститута (сейчас — университет), где в моем полном распоряжении были и цей-совские золоченые микроскопы, и книги-определители, и коллекции насекомых, и специальные «запущенные» аквариумы с инфузориями и водорослями, а заведую­щий кафедрой, высокий лысый дядечка — профессор В. М. Боровский, проходя мимо меня, уткнувшегося в микроскоп или кни­гу, поощрительно похлопывал меня по плечу. Зачастил я и на Крымскую станцию защиты растений, главный энтомолог ко­торой — Е. А. Херсонская хвалила мои рисунки насекомых и водила в сады раз­вешивать пакетики с трихограммой — кро­шечными наездничками, истребляющими яйца бабочек-плодожорок. На шелковой фабрике очень благожелательные тетеньки в белых халатах дарили мне белые коконы с живыми куколками и большущие коко-нищи охристо-желтоватого цвета. Из ма­леньких коконов у меня дома вылуплялись небольшие белые бабочки-шелкопряды, а из больших — ширококрылые бабочки-са-турнии кремового цвета; в середине каж­дого крыла был для чего-то стеклянно-прозрачный глазочек, окруженный краси­вой круглой каемкой. Из коконов этих бабочек, которые называются большой ду­бовый (или китайский) шелкопряд, выра­батывали чесучу — прочнейший шелк, ко­торый шел для изготовления парашютов. Было странно, что такие великолепные большекрылые сильные насекомые совсем не умели или не хотели летать и, даже подброшенные, грузно падали на пол. Сей­час их разводить перестали: кокон трудно разматывается, да и искусственных шел­ков напридумывали много. А жаль! Какой интересный познавательный материал для тех же станций юннатов дали бы эти круп­ные, смирные и красивые бабочки.
В особенный восторг приводили меня многочисленные ящики, которые мне, де­сятилетнему мальчишке, разрешали вы­двигать из стеллажей сотрудники симфе­ропольского музея. Там были собраны на­секомые разных стран — огромные, бле­стевшие всеми цветами радуги бабочки, жуки самой невероятной формы и окра­ски, гигантские цикады, палочники, фо-нарницы и прочие необыкновенные пред­ставители самого обширного класса жи­вотного мира нашей тогда еще удивитель­ной, неиспорченной планеты; заведовал отделом природы музея добродушный и благожелательный человек со странной фамилией Нога.
Прошли десятилетия, давно закончи­лась Великая Отечественная, и оказалось: в музее тех коллекций больше нет. Кто-то, мол, передал их в сельхозинститут, потом еще куда-то... Говорили мне об этом не­охотно, кто-то даже пытался переубедить меня: мол, ничего такого не было, это плод моей детской фантазии. Оно и по­нятно: поиски непременно привели бы к какому-то «частному» коллекционеру — а цена коллекций сейчас более чем огром­ная: многих из этих экзотических насеко­мых уже на Земле нет — истреблены начисто...
Похожая история произошла с тоже очень богатыми коллекциями тропических насекомых в Омском краеведческом музее, «уведенных» бесследно оттуда в сороко-вые—пятидесятые годы; очень большую коллекцию насекомых — пусть не тропи­ческих, а наших, но экспонаты которой имели возраст до ста лет — один из быв­ших директоров Сибирского научно-иссле­довательского института земледелия и хи­мизации сельского хозяйства, где я рабо­таю, силою сплавил в какой-то вуз, и никому не известно, какие ценности оттуда прибрали к рукам знающие толк в насе­комых частные коллекционеры. Почему же мы так безжалостны не только к Природе, но и к собственной культуре, поощряя и терпя вандализм, обирая тем самым своих детей и внуков? Юные читатели этой кни­ги, прошу вас очень: не будьте такими!
И еще о коллекциях. Одно время моя любовь к Живому подверглась сильному испытанию. Еще восьмилетнего, отец сво­дил меня к своему приятелю С. И. За-бнину, крымскому краеведу и натурали­сту, известному больше тем, что он от­крыл стоянку первобытных людей в Крас­ной пещере южнее Симферополя, и куль­тура эта по имени пещеры получила на­звание кызылкобинской, но я был пора­жен другим. До мельчайших подробностей могу восстановить в памяти его рабочую комнату, где в клетках и садках ползали насекомые, ящерицы и змеи, в аквариу­мах жили моллюски, плавали морские коньки и другие диковинные черномор­ские рыбы, на стенах висели коллекции усатых и рогатых заморских красавцев-жуков, а на столе — большими стопками лежали ватные матрасики с огромным ко­личеством трупов моих закадычных дру­зей — крымских насекомых. Они были уложены на вате аккуратными, бесконеч­ными рядами, не то что в музейных кол-

лекциях, где вид представлялся лишь дву­мя экземплярами — самцом и самкой.
Оказалось: Сергей Иванович — профес­сиональный охотник на насекомых, ловит их по всему Крыму, убивая в мо­рилках — больших банках с цианистым калием, и отправляет в Москву на фаб­рику «Природа и школа», в МГУ и другие учреждения, оплачивавшие ему эту, в об­щем-то, нелегкую работу, сдельно, «с по­головья». Чего только тут не было! Сотни крымских жужелиц, бронзовок, носорогов, медляков, огромных и красивых хрущей; жуков-оленей; были тут гигантские бес­крылые кузнечики — степная дыбка; ты­сячи мертвых бабочек, дневных и ночных, со сложенными крыльями; бесчисленные трупики стрекоз с навсегда погасшими гла­зами...
Я был потрясен. Неужели столь огром­ное количество моих друзей-насекомых действительно где-то нужно в таком виде? Да и вообще — за что их, совершенно безвредных, убили? И вспомнил: так вот откуда магазин наглядных пособий берет «сырье» для своего «товара»! Еще малень­кого меня в этом магазине возмущали такие коллекции, и в память врезалась особенно стопка одинаковых многочислен­ных коробок с названием «Изменчивость у насекомых»; в каждой — по семь жу­ков-оленей: у левого — огромные жвалы, у второго — жвалы покороче, у послед­него — совсем небольшие. Сколько же жуков надо было истребить, чтобы снаб­дить все школы страны хотя бы вот этим, в общем-то ненужным набором с фабрич­ной маркой «Природа и школа»!
А я-то, завидев однажды во Дворе та­ких вот двух жуков-оленей, сошедшихся в поединке на старом столбе, не посмел их тронуть и битый час наблюдал их, да так, чтобы не спугнуть; они благополучно закончили свой турнир — это у них такой предбрачный обычай, не причиняющий ро­гатым рыцарям никакого физического вре­да, — и улетели с хриплым жужжанием, выставив свои огромные крылья. Они ведь живут на дубах, а такого дерева в нашем Дворе не было...
Страсть к коллекционированию, одна­ко, привела к тому, что обзавелся морил­кой и я. Это была баночка с полосками бумаги, куда я клал вату, смоченную бен­зином. Но насекомые умирали в ней очень долго, сильно при этом мучаясь, и Сергей Иванович дал мне бутылочку с хлорофор­мом. Дело пошло куда «веселее»: в сладких парах этого яда насекомые погибали зна­чительно быстрее, и потому гораздо мень­ше портили свои наряды. Второй пузырек яда — это был сернистый эфир — мне дали в пединституте, ну а дальше я не помню, как и превратился в «своего» че­ловека в ближней аптеке, где мне, изве­стному в нашем микрорайоне «натурали­сту», продавали эфир и хлороформ безо всякого рецепта... Да что там эфир! Под честное слово, что буду осторожен, я, де­вятилетний, получил там однажды добрую ложку цианистого калия — смертельно ядовитых светлых кристалликов. Следуя

Гвианская бабочка Морфо Менелай. Для чего ей такая сияюще-синяя окраска — пока тайна.









инструкции для коллекционеров, залил их на дне морилки гипсом, и брошенная в эту адскую душегубку бабочка гибла мгно­венно, будто подстреленная, сделав крыль­ями от силы один взмах — стало быть, совсем «не портилась». А от морилки, даже закрытой, пахло какими-то фруктовыми косточками.
...Аптека та — по симферопольской ули­це Володарского — цела и по сей день и носит тот же номер 8; убежден: никто никогда в ней не поверит, что в тридцатые годы здесь без лишних слов, из уважения к науке и детям (а детей в Симферополе тогда очень любили), отпускали девяти­летнему мальчику цианистый калий, эфир и хлороформ...
До темпов и размахов Сергея Ивано­вича мне было далеко, но я, получивший уже право выходить на улицу, а потом и

в ближайшие окрестности, едва успевал разложить на ватные матрасики свои уло­вы — и с большого пустыря перед домом, и с Петровской балки, что рассекала на­двое Неаполь Скифский у нынешней на­шей улицы, и у родников, бивших из-под скал. К счастью, нездоровая охотничья страсть всякий раз уступала страсти есте­ствоиспытателя и наблюдателя. Какой бы заманчивой «дичь» ни была, но, если она творила что-либо интересное, рука с сач­ком останавливалась, и я тихонько опу­скался на землю, чтобы лучше, подробнее знать повадки, нравы, инстинкты насеко­мых. Книги Фабра оставались для меня намного более важными и интересными учебниками, чем многочисленные инст­рукции по сбору коллекций из уже из­рядно пополнившейся моей энтомологиче­ской библиотечки.
И до сих пор мне стыдно за то, что, насмотревшись на работу профессиональ­ного охотника на насекомых и стараясь ему подражать, я в детстве своими руками загубил в морилках много ни в чем не повинных созданий, в том числе и тех, что нынче записаны в Красную Книгу. С тех пор Смерть мне отвратительна в любом ее проявлении, независимо от размеров и «рангов» Живых Существ — тем более сотворенная, даже по необходимости, соб­ственными руками...
...Конец нашей улочки выходил к югу на уже упомянутую Петровскую балку, склон которой был тогда не застроен, и хозяева, державшие в наших краях норов, овец и коз, свозили сюда излишки под­стилки и помета животных: щедрая в те времена крымская земля удобрений еще не требовала. И верхняя часть откоса бы­ла своеобразным «складом» перегноя-ком­поста. Узнав, что ребятишки приносят от­туда каких-то «майских жуков», я обсле­довал откос уже «профессионально». Здесь действительно было Царство Жуков, а именно жуков-носорогов — огромных, дли­ною со спичечный коробок (по латыни Ориктес назикорнис), и вида поменьше, под названием Силен (Филлогнатус силе-нус); за что ученые назвали именем гре­ческого бога веселья и вина медлительного жука, личинка которого питается перегно­ем, — не имею понятия...
Жучиный Откос был буквально начи­нен и толстенными личинками обоих ви­дов носорогов, и куколками, и самими жуками, блестяще-каштаново-коричневы-ми, а совсем молодые жуки были еще мягкими и охристо-желтыми. Преобладали малые носороги — силены. Самочки обоих видов жуков были без особенностей, а у самцов бросался в глаза рог на голове —

длинный, чуть кривой, с туповатым кон­цом у большого носорога, и остро-крюч­коватый у силена. На спинке у первого была пологая ложбинка с тремя вершин­ками; у второго — глубокая яма с резкими краями без зубцов.
Никогда я не видел, чтобы самцы обоих носорогов как-то применяли свои рога — в грунте ли, при ползании, при размно­жении, в полете. Зачем им такое? А тем более — тропическим жукам-геркулесам, голиафам, рогачам, что хранились в му­зее?
Загадка эта преследовала меня всю жизнь (да и не только меня): зачем самцам многих видов насекомых странные, порой огромные, сложные, явно мешающие, рога и всякие другие выросты?
А совсем недавно я ее разгадал, о чем читатель узнает из последующих глав; по­ка лишь скажу, что открытие это оказалось куда более широким и важным, чем схо­ластические изыскания по выявлению роли жучиных рогов.
Носороги поднимались на крыло с От­коса лишь поздним вечером и с солидным жужжанием разлетались; нередко их при­влекал свет электрофонаря на столбе, что стоял перед нашим парадным крыль­цом, — метрах в 180 от Откоса. Стук­нувшись об лампу или рефлектор, они падали вниз, к подножию столба, где иног­да скапливались во множестве: взлететь этим грузным жукам с ровного места не так-то легко.
Здесь же, ударившись о фонарь и упав вниз, нередко ползали другие жуки, в том числе огромные хрущи — мраморный, со сложным красивым рисунком на надкрыль­ях, и белый хрущ — будто вырезанный из светлого мрамора и отполированный.
Лет носорогов продолжался часов до двух ночи. А утром Жучиный Откос был без единого жука...
Зато начинали свои полеты громадные, страшные на вид осы — сколии. Я их видел и раньше во Дворе — то у огуреч­ной грядки, удобренной навозом, то на пышных цветках чертополоха в Диком Уголке. Не забыть уколов толстенного,



Белый хрущ Полифилла альба — мечта моих ночных «подфонарных» охот.










































Сколии
на Жучином Откосе.
клином, жала сколий, пока их, твердо-ко­стлявых, но вертких и сильных, я выта­скивал из сачка. Яда при ужалении было немного, или же он был слабым, но зато из дырочки в коже — как от гвоздя — сочилась кровь...
Так вот, едва взошедшее солнце начи­нало прогревать Жучиный Откос, как из его недр вылезали сколии и реяли над ним; число их быстро возрастало, иной раз от мельтешения сотен их темных тел и их же теней на Откосе у меня начинала кру­житься голова.
При таком количестве ос узнать, чем они тут занимались, для энтомолога, даже начинающего, не составляло труда: ковыр­нешь перегной, а там — десяток толстен­ных личинок носорогов, согнутых крутою дугой; если личинка прямая — смотри на ее живот, и увидишь там либо крупное яйцо сколии, либо вышедшую ее личинку, сосущую худеющую неподвижную «хозяй­ку».
Зарываясь в грунт, сколия-самка выби­рала личинку носорога «по вкусу», обез­движивала ее точными ударами жала в нервный ствол (это я узнал после из книг Фабра: какое счастье, что они у нас бы­ли!), расширяла пространство «комнатки» для роста своего дитяти, уплотняя стенки и как бы штукатуря, приклеивала к брюш­ку жертвы яйцо и выбиралась наружу для дальнейшей охоты.
Вышедшая из яйца личинка неспешно поглощала эти «живые консервы» — обез­движенную осой «хозяйку», росла; затем ткала шелковый кокон (они попадались тут во множестве), в котором превраща­лась в куколку; весною следующего года на свет появлялись новые армии сколий, реявшие над Жучиным Откосом — дабы жить, плодиться-размножаться...
На личинок большого жука-носорога охотилась, как я выяснил, сколия гигант­ская: огромное черное чудище с темными крыльями, ярко-желтыми пятнами по брю­ху и лобастой лысой головой светло-оран­жевого цвета. Личинки же носорогов-си­ленов шли на корм потомству сколии во­лосатой, заметно меньшей по размеру, и еще какому-то виду сколий, тоже не очень крупному. Ночевали же взрослые сколии не так, как все осы, а непременно зарыв­шись в землю.
Именно в те годы, когда я наблюдал сколий на Жучином Откосе, энтомологи усиленно пытались их приспособить для борьбы с жуками, вредящими посевам са­харного тростника на Гавайях, Филиппи­нах, в Малайе, Квинсленде (Австралия), на островах Маврикий, Пуэрто-Рико, Фиджи, в США. В сороковых годах уче­ные нашей страны вели большие работы по применению сколий против личинок крупных хрущей. Проблема эта «отпала» сама собой: те бедные хрущи — в том числе и мраморный — вскоре стали кан­дидатами в печальную Красную Книгу...





А развитие личинок этих громадных ос, превращение их в куколок и выплод взрос­лых я не раз наблюдал дома, перенеся сюда с Откоса несколько подходящих «пар» из слившихся почти воедино личинок: ху­деющей бедолаги-«хозяйки» и толстеющей хищницы. Приносил также сюда незара-женных личинок носорогов и пускал в бан­ку с ними сколию-самку. Она сразу при­нималась за дело, после короткой борьбы обездвиживала личинку глубоким уколом жала, и та моментально выпрямлялась «палкой». После этого охотница зачем-то мяла ее жвалами, теребила, да не кое-как, а «от головы к хвосту» и наоборот — смысл этой обязательной процедуры неясен даже для современных энтомологов, а потом уж приклеивала к ней крупное продолговатое яйцо.
...Сейчас, понятное дело, Жучиного Откоса нет и в помине — по обеим сто­ронам Петровской балки густо настроили дома частники. Не гудят летними ночами ни большие носороги, ни «майские» силе­ны, ни великаны-хрущи, а жаркими дня­ми вместо ни с чем не сравнимых сколи-евых эскадрилий — разве что надоедли­вые мухи да домашние пчелы «берут взя­ток» с бумажек от мороженого на троту­аре, с объедков фруктов и других «сладо­стей» неприглядных мусорных куч, выся­щихся напротив калиток в многодневном ожидании мусоровозной автомашины. Вот и вся современная энтомофауна моей род­ной улицы...
Сразу за Петровской балкой, к югу от нас, начиналось поросшее сочной травою холмистое плато, которое я уже упоминал под названием «Зеленая горка», уже давно забытое, потому что оно почти все застро­ено особняками отставных военачальников и других состоятельных людей. Незастро­енным остался лишь небольшой пятачок, обнесенный невысокой защитной сте­нок,— все, что удалось отстоять археоло­гам, грудью вставшим на защиту от со­временных вандалов-застройщиков хотя бы центра руин Неаполя Скифского, его ак­рополя. Ведь этот древнейший город — исторический памятник мирового значения.
Бывая в отпуске, с грустью ходил я по тому, дважды священному для меня клоч­ку земли, ныне поруганному — там вы­гуливают горожане собак — и зажатому со всех сторон стремительно растущим го­родом так, что вряд ли историки и архе­ологи удержат осаду толстосумов-частни­ков, наседающих на акрополь древний че­рез «акрополи нынешние» — горисполко­мы, мэрии, а то и минуя их...
Почему эта земля для меня дважды священна? И как историческое место, к которому я кровно приобщен, это трудно объяснить вкратце* — и как мой первый загородный энтомологический полигон.
Местность эта резко отличалась от Дво­ра и по рельефу, и по простору, и по почве, и по растительности, а значит, и по энтомофауне. Древние руины за два тысячелетия покрыл слой чернозема, тол­щиной не менее метра, плотно заросшего травянистой растительностью с преоблада­нием злаков — и тут образовалась Степь.
Из бабочек на этом степном плато пре­обладали сатириды — из семейства бар-хатниц. Серые, коричневые, пестрые, они нередко имели на крыльях темные круглые пятна с беленькой точкой, что делало эту деталь узора похожей на выпуклый глаз какого-то животного с ярким бликом. Мо­жет быть, это служило сатиридам для от­пугивания птиц? Как бы то ни было, за­гадка круглых «глаз» на крыльях бабочек не решена учеными и по сей день.
На яркой зелени неапольских холмов резко выделялись крупные жуки-чернотел­ки нескольких видов: толстые круглые пи-мелии и гнапторы; острозадые медляки-блапсы вроде тех, что жили в подполье


* Я сделал это в другой своей книжке — «Письма внуку. Том I. Сокровенное» (Новосибирск, Сибвнеш-торгиздат, 1993 г.).

нашего дома, но разных форм и размеров; продолговатые, словно кем-то специально вытянутые, медляки-просодесы и многие другие представители обширного семейст­ва чернотелок. Их всех роднит не только цвет, но и неторопливость в движениях, а главное, герметичность хитиновых по­кровов: надкрылья слились в сплошной не­проницаемый футляр, вдобавок еще осно­вательно подвернутый книзу, и все дви­жущиеся детали их лат точнейшим обра­зом подогнаны друг к другу, как доспехи рыцаря, а сейчас бы я сказал — как ска­фандр астронавта, вышедшего на Луну. Зачем жукам такая конструкция? А затем, чтобы во второй, засушливой половине ле­та, когда сочная зелень Степи превратится в светло-желтый сухой скользкий ковер (ребятишки любили по нему съезжать с холмов на фанерках), и со знойного неба неделями не выпадет ни капли дождя, — удержать от испарения влагу, накоплен­ную в теле внутри твердого, герметичного даже в суставах жучиного панциря. По­тому чернотелки свободно и неторопливо разгуливали по холмам и низинам Неа­поля средь бела дня, не боясь ни жары, ни птиц: многие медляки, застигнутые вра­гом, выделяют едкую бурую жидкость с резким запахом.
Особенно много разной живности скры­валось днем под камнями — остатками прежних храмов, жилищ, изгородей. Под­нимешь древний камень — кого тут толь­ко нет: и жужелицы всех цветов и раз­меров, и уховертки, и улитки, и земляные черви, и мокрицы, тоже всякие-превсякие и вальковатые медлительные кивсяки с несметным количеством коротких ножек, узкотелые светлые геофилы... Попадались даже страшноватые сколопендры, вызы­вавшие панику у ребят, ну а я наловчился брать их пальцами у головы так, что ядовитые челюсти многоножки не могли причинить мне вреда, а хоть бы и при­чинили — это я знал по опыту — боль была бы невелика, вроде как от ужаления осы. Крым это все же не тропики, где водятся по-настоящему ядовитые сколо­пендры.
Там и сям в степном черноземе вид­нелись зияюще-круглые отверстия — нор­ки тарантулов. Возле некоторых валялись остатки трапез этих ночных охотников — жучиные панцири и ноги, обтрепанные бабочкины крылья. Норки тарантулов бы-













Сколько живности было тогда здесь почти под каждым камнем!
На переднем плане паук сольпуга (фаланга).
ли здесь совершенно вертикальны (в Си­бири так не бывает), и извлекать восьми-ногих жителей наружу меня научили со-' седские ребята. На конец нитки прикреп­лялась небольшая гирька из вязкого гуд­рона, что шел на асфальтовые тротуары. Опустишь нитку до дна сантиметров на тридцать или больше, потюкаешь «гирь­кой» по тарантулу, он рассердится, ухва­тит ее острыми челюстями-хелицерами, а вытащить их, пока тянешь упирающегося ногами о стенки норы паука вверх, не успевает. Так и висит он на нитке, гро­мадный, серый, волосатый, недовольно растопырив ноги, пока не удастся освобо­диться от вязкого кома смолы и снова спрятаться в своем глубоком жилище-ко­лодце.
Трели всевозможных кобылок неслись из трав. Там же ползали акриды — су­щества, близкие к кобылкам и кузнечи­кам, длинноногие, зеленые, но с неверо­ятно высоким заострелым лбом, что де-


лало выражение их физиономий каким-то удивленным; макушку венчала пара пло­ских листовидных усиков. Ребята их звали «кониками»: возьмут акриду в руку, под­несут ей ко рту стебелек травы, насекомое вцепится в него и какое-то время не от­пускает, а ловец приговаривает: «Коник­коник, покури, папе-маме не скажу!» И бедняга-коник «курил» эту соломинку, по­ка его не отпускали...
Очень увлекательными были для меня охоты за звонкими певцами, чьи песни разливались на сотни метров, — полевыми сверчками. Они стрекотали у своих норок, но при малейшей тревоге скрывались в убежище и не выходили оттуда иногда часами. Надо было издали по возможности точно определить сторону, куда направле­ны голова стрекотуна и отверстие норки, незаметно подкрасться сзади без малейше­го шороха и кусочком картона отрезать отступление певца в убежище — а это всего три-четыре сантиметра, — после чего его, растерявшегося и мечущегося по лу­говинке, нетрудно взять сачком.
Головастый, иссиня-черный певец долго возмущался; дома, в сетчатом садке, сытно накормленный, через пару дней успокаи­вался и продолжал прерванные серенады, столь громкие, с эдаким металлическим тембром, что садок приходилось выстав­лять во Двор.
Но особенно много для развития моей любви к Живому, для познания Тайн Ми­ра Насекомых дали удивительные шести-ногие мастера, землекопы и трудяги, за­ботливые родители — жуки из семейства пластинчатоусых (в это же семейство вхо­дят носороги, хрущи, бронзовки), — я имею в виду навозников. Не морщитесь брезгливо от этого названия: поверьте мне, недаром их обожествляли древние египтя­не, и не зря великий Жан-Анри Фабр, основоположник науки о поведении жи­вотных — этологии — отдал их изучению много лет жизни.
Зеленая Горка служила тогда пастби­щем для домашнего скота нашей город­ской окраины (сегодня это, увы, центр). Ранним утром слышались звуки пас­тушьей дудки, мычание коров, блеянье коз и овец, шествовавших по нашей улице туда, за балку, где аппетитно зеленели еще мокрые от утренней росы бугры и пригорки этого удивительного плато. И через несколько часов к лепешкам коровь­его помета с уже подсыхающими короч­ками, к козьим и овечьим «орешкам» сле­талось разноцветное, разновеликое племя жуков-навозников. Для описания их по­вадок и изображения их «портретов» по­надобилась бы толстенная книга; упомяну лишь основных. А объединяло их, на мой тогдашний взгляд, три главных признака: отменное обоняние — чуют помет своими пластинчатыми усами за сотни метров; специальные копательные ноги — смотри­те рисунок; какое-то особое трудолюбие и сметка.




Онтофагус таврус Больше всего было жуков и жучков из
(«бык»). рода афодий. Отколупнешь засохшую ко-
рочку коровьей лепешки — а там их несть числа: черных, коричневых, даже ярко-красных длинненьких цилиндрических афодиев; личинки их питаются либо прямо в лепешке, либо в очень неглубоких нор­ках, устроенных матерью.
Более интересными были коротыши-он-тофагусы. Много лет спустя, в Сибири, я ставил опыт, описанный мною в книге «Миллион загадок»: маленький жучишка Онтофагус аустриакус увозил груз, пре­вышающий его собственный вес в 4210 раз! У онтофагусов сильные роющие ноги с зубцами, как у ковша экскаватора; пе­редний край головы уплощен и заострен, как у лопаты-заступа; на голове и спинке иных видов возвышаются удивительные выросты и выступы. Особенно странными они были у самцов вида Онтофагус таврус, что в дословном переводе означает кало­ед-бык, — длинные изогнутые назад рога, словно у какого-то тропического буйвола.
На свежие кучки помета нередко сле­тались и более крупные, очень подвижные жуки-гимноплевры. Ловко отсекая лишний материал, эти скульпторы быстро форми­ровали из навоза шары, идеально круглые, и вскоре укатывали их в разные стороны, пятясь задом и упираясь в землю пере­дними ногами. Уплотнив катанием короч­ку шара, жучиха закапывала его в землю, перекомпоновывала шар наподобие груши, откладывала в него яйцо, тщательно за­делав его в удлиненную часть «груши», и выбиралась наружу, чтобы найти новую свежую пищу для своих детишек и повто­рить процедуру столько раз, сколько яиц осталось в ее брюшке. Помнится, иной раз гимноплевры трудились столь «массо­во» и усердно, что увесистая утренняя коровья лепешка начисто исчезала к ве­черу.
Самым маленьким «шарокатателем» был навозник-сизиф. Напомню, что Си­зиф — герой древнегреческого мифа, на­казанный богами за свои грехи: докатит тяжелый камень до вершины горы, камень скатывается вниз — и так бесконечно; с тех пор любой тяжелый, но ненужный труд зовут сизифовым.
Того не скажешь о жучке-сизифе — коротыше размером с крупную горошину и длиннейшими ногами: свои шарики из овечьего помета сизифы катали относи­тельно недолго из-за их небольшой вели­чины и вскоре зарывали в землю. И еще одно отличие от гимноплевров и тем более от древнего грешника-одиночки: шестино-гие трудяги всегда работали вдвоем — и мать, и отец — и на обкатывании шаров, и при рытье норки.
А самым громадным из жуков-шароиз-готовителей был на Зеленой Горке священ­ный скарабей. Да, да — тот самый вид, которому египтяне поклонялись не одно тысячелетие. И ведь было чему поклонять­ся: мрачно-черное создание творит на гла­зах человека еще одно Солнце — такое же круглое и почти такого же золотистого цвета. А потом еще «малое Солнце», по­добно его старшему собрату, движется-ка­тится вдаль, как по небу, только с по­мощью жука. Посмотрите на копию древ­ней цветной египетской росписи со скара­беями: в лапках жуков — и большое, и малое светила, а птичьи крылья у скара­беев обозначают прямую связь Мира Зем­ного и Мира Небесного.
А на другом рисунке — древнеегипет­ские каменные скарабеи из коллекций Эр­митажа. С брюшной стороны жуков вы­резаны иероглифы текстов для оттиска их на важных документах: священный скара­бей превратился в печать...
Впервые скарабея я увидел все в том же симферопольском музее, но не в фон-






Этой
египетской росписи
гробницы
более
трех тысяч лет.
дах, а в экспозиции — в отличнейших коллекциях «Жуки Крыма» — первых мо­их пособиях по систематике и определе­нию семейств, родов и видов. Аккуратно расправленные парочки — самцы и самки каждого вида — располагались прямыми рядами, и на булавке под каждым жуком была этикетка с латинским его названием, что мне и требовалось. На той же булав­ке, еще ниже, скромная, но аккуратная этикеточка с надписью примерно такого содержания: «С. И. Забнин. Карасубазар, 12 июля 1913 г.». Пункты и даты были, конечно, разными, но автор сборов и всей этой чудесной коллекции был все тот же Сергей Иванович, один из моих первых наставников, натуралист-полевик, краевед и энтомолог. На стенке напротив разме­щалась коллекция, тоже из нескольких застекленных коробок, его же работы — «Бабочки Крыма». Все эти коллекции, как и следовало ожидать, тоже давно и бес­следно исчезли.
Но вернемся к скарабеям. В самом цен­тре крымской жучиной коллекции красо­валась парочка священных жуков, и мне не очень-то верилось, что эти «почетные египтяне» пойманы в моем Крыму, тем более, что авторская и полевая этикетки были малы и загорожены широкими тела­ми жуков.
Однако сомнения мои рассеялись в один прекрасный весенний день. На дальних равнинах Зеленой Горки вовсю цвели май­ские пионы, сочно-алые тугие цветки ко­торых необыкновенно ярко контрастирова­ли со свежей зеленью тонкоперистых ли­стьев, и я заглядывал в глубокие венчики цветков в надежде узреть там какого-либо любителя пыльцы или нектара, как вдруг остановился ошеломленный. В двух шагах от меня, по земле, отталкиваясь от нее зубчатыми, как крупная пилка, передними ногами, крупнющий жук бойко катил ог­ромный светло-коричневый шар, наклонив голову вниз, а задние длинные ноги на­ложив на свое сферическое изделие, ка­тившееся, следовательно, назад.
Скарабей! Самый что ни на есть свя­щенный египетский скарабей — точно та­кой, как в музейной коллекции, а поза— в точности как на фотоиллюстрациях, со­провождающих переведенные на рус­ский язык рассказы Фабра о жизни этих жуков в одном из старых журналов, что



Навозник Сизиф за работой.
в обилии хранились у нас дома — кажется, «Ниве».
Сомнений быть не могло: передний край головы жука венчали острые «лучи» — характерный признак этого вида. Как за­вороженный, глядел я на это чудо — и теперь, много десятилетий спустя, оно сто­ит у меня перед глазами: черный жук, катящий шар по майской степи между ку­стиков алых пионов... Ни одного скарабея, катящего шар, мне больше, увы, видеть не удалось; лишь пару раз видел их ле­тящими. И когда понадобилось нарисовать скарабея для книги профессора П. И. Ма-риковского «Юному энтомологу»» то автору пришлось прислать мне священного натур­щика аж из Средней Азии — там они еще водятся.
А вот сохранились ли они в Крыму? Похоже, что нет. И вообще с навозниками случилось что-то катастрофическое. Даже на нижнем плато Чатырдага — богатей­шем в прошлом обиталище навозников — овечий помет лежит нетронутым месяцами и годами. По всей видимости, много­летнее насыщение в общем-то небольшого южного полуострова ядохимикатами про­тив вредителей винограда, зерновых, бах­чевых, садовых и прочих культур сделали непригодной для размножения жуков-тру­дяг всю территорию моей первородины.
А жизнь скарабеев — полную тайн и приключений — Жан-Анри Фабр описал столь подробно и талантливо, что лучше я отошлю читателя к его книгам — по­старайтесь найти их в библиотеках. Заве­ряю, от этих его глав — не оторветесь.
И, чтобы завершить свой рассказ о крымских навозниках, несколько слов о мо­ем самом любимом жуке из этой плеяды— лунном копре. Назван он так, наверное, за то, что летит на свет ночью. Жуки эти довольно крупные, смоляно-черные, бле­стящие, будто вдобавок еще и покрыты лаком; телосложения коренастого. У самки — короткий, будто усеченный, рог и выпуклая спинка, у самца же рог острый и высокий, а на спине целая система впа­дин и выростов, включая два рога по бокам спинки, правда, более коротких, чем глав­ный, головной. Короткие сильные ноги с зубцами выдают в нем профессионального землекопа.
А находил я их очень просто: если сбоку подсохшей коровьей лепешки боль­шой «террикон» вынутого грунта, то там


















Стрекоза красотка над Родником.













Большой дубовый усач.

гнездо копров. Осторожно вскрывая землю острой лопаткой, я докапывался до боль­шущей округлой залы то с «полуфабри­катом» — общим, еще не оформленным запасом помета, перенесенного сверху в помещение, то с уже аккуратно вылеп­ленными грушевидными «булочками», предназначенными на корм личинкам. В гнезде, как правило, находились и рабо­тали оба родителя — и мать, и отец. Вообще подобная семейная пара у насе­комых — редкое явление. И я, поглядев то, что удавалось за несколько минут, закрывал, как умел, удивительное жучи-ное жилище и оставлял его в покое.
Да и как поднимется рука схватить здесь, в их же доме, умную и трудолю­бивую чету землекопов-скульпторов, су­нуть их в морилку-душегубку, и оставить на погибель их кровных беспомощных де­тишек-личинок — будущих лунных коп­ров?
Есть ли там сегодня их потомки, пусть немногие, или же начисто исчезли мои жуки-любимцы? В тех краях, где они, мо­жет быть, сохранились, нужно принять ме­ры по их охране, обеспечить пищей, по­чвой нужной плотности и влажности и всем остальным. Но трудно, ох и трудно надежно уберечь уходящий от нас навеки,



многочисленный в прошлом, такой удиви­тельный и неповторимый мир жуков, но­сящих в общем-то не очень благозвучное имя — навозников.
Я заканчиваю главу о друзьях моего детства — крымских насекомых и других зверушках: давно пора нам вернуться в те края, с которых я начал эту книгу — в страну моей юности — Сибирь. Только перед этим спустимся, читатель, совсем ненадолго к восточному подножию обрывов плато Неаполя Скифского — к ска­лам, что мелькнут справа от троллейбуса по-над крышами города при выезде из него к морю, — туда, где из-под утесов

Искусственные
гнездовья
из разного рода
трубочек —
один из способов
спасения
и размножения
многих видов диких
одиночных пчел;
в целом
эти устройства
называются
«ульи Фабра».
струились некогда сказочно красивые род­ники с необыкновенно вкусной водой, чи­стейшей и холодной.
Под камнями на дне ручейка скрыва­лись крупные рачки-бокоплавы, над пыш­ными зелеными мхами и буйными сочными травами у источников неторопливо порха­ли, как бабочки, ширококрылые густо-фи­олетовые и металлически-зеленые стреко­зы-красотки (это их научное название, по латыни Калоптерикс, дословно — краси-вокрылая); прилетали на водопой различ­ные осы. Здесь же можно было увидеть огромных зеленых ящериц, смахивающих на варанов, а иногда — ужа с темной чешуйчатой кожей и ярко-желтыми щека­ми.
Тут же, у родника, пролегала почему-то воздушная трасса перелета большого дубо­вого усача, занесенного ныне в Красную Книгу как редкого и охраняемого, но в последнем академическом определителе на­секомых еще носящего незаслуженно обид­ную кличку «вредителя».
И вообще здесь, у подножия Белых Скал, сложенных из останков обитателей древнейшего теплого моря — окаменевших нуммулитов, трилобитов, аммонитов, бе­лемнитов — было настолько здорово и романтично, что я подолгу отдыхал тут после трудных работ с насекомыми навер­ху, на Скифском Плато.
А сегодня ничего этого нет и в помине, кроме древнего скалистого обрыва: все-все застроено, кроме разве старинного ворон-цовского сада — там, ближе к реке, зве­невшей от мощных лягушачьих хоров, я тоже наблюдал большущих ящериц и вы­сматривал под камнями жуков и сколо-педр. Теперь у Сада высится просторное новое здание университета с кафедрой зо­ологии, коллекциями насекомых и даже с лабораторией по экологии насекомых-опы­лителей. А напротив, в глубине тенистых улочек, что ближе к Скалам, на месте, где бил родник, стоит дом с небольшим садом, в котором расставлены искусствен-

ные трубчатые гнездовья разной конструк­ции для пчел-листорезов, осмий и анти-дий, вьющихся тут же во множестве. Здесь живет научный сотрудник университета энтомолог Сергей Петрович Иванов. И хо­чется думать так: энтомологическая эста­фета С. И. Забнина, как бы ненадолго перешедшая к В. С. Гребенникову, пусть с перерывом, но продолжается здесь, в «Дворовом микрозаповеднике» С. П. Ива­нова.
А потом перейдет к его ученикам, ко­торые организуют-таки в моем милом Крыму много-много загородных, полевых и горных заказников и заповедников для уцелевших насекомых — удивительных созданий, общение с которыми может с детства определить мировоззрение и судь­бу человека, будущего хозяина Природы — рачительного и мудрого.
А главное, милосердного к Живому.






Ё
к
^ в

I
^


? ^

е 1
в

1
8
I

<< Предыдущая

стр. 3
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>