<< Предыдущая

стр. 4
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

*5 S
ьэ ^
ф
Ё
к ^



^

*5 S
ьэ ^


Ё
к ^
ПОЛЕЗНО ЗНАТЬ НАЧИНАЮЩЕМУ ЭНТОМОЛОГУ:
Сколько насекомых на Зем­ле. Свою первую книгу о насе­комых я назвал в 1968 году «Миллион загадок» — по одной загадке на вид. К тому времени было известно несколько сот тысяч видов насекомых, но большая их часть оставалась не­открытой, и ученые предполо­жительно считали, что всего на­берется миллион. Шли годы, и нередко оказывалось, что один описанный вид насекомого на самом деле представляет не­сколько видов: признаки разли­чия до того ускальзывали от систематиков — специалистов по классификации живых орга­низмов.
В то же время открывались все новые и новые виды шес-тиногих, особенно во влажных тропических лесах, и сейчас, по прикидкам энтомологов, на пла­нете обитает 4—5 миллионов видов насекомых, а то и боль­ше. Следует оговориться: вы­рубка дождевых лесов в тропи­ках — главных обителях Жизни и основных источниках кисло­рода в атмосфере планеты — предположительно завершится к 2040 году, и численность видов насекомых на Земле резко-рез­ко снизится.
Быстро вымирают они и в наших сибирских краях, многие виды даже не будучи открыты­ми: существующий многотом­ный академический определи­тель насекомых охватывает только Европейскую часть стра­ны. Гибель их происходит , от того, что мы, люди, резко из­менили природные ландшафты Западно-Сибирской низменно­сти — сплошной распашкой больших площадей; уничтоже­нием мелких перелесков-колков и уменьшением площади круп­ных при расширении сельскохо­зяйственных угодий; усиленной их химизацией; ежегодным ранним выкашиванием остатков природных лугов; неумеренным выпасом скота; расширением старых и строительством новых городов, поселков, дач; про­кладкой железных, шоссейных и грунтовых дорог; отравлением атмосферы, растительности, почв, водоемов ядовитыми вы­бросами промышленных пред­приятий, автомашин, тракто­ров, жидкими стоками заводов, фабрик и ферм; лесными и степными пожарами. А также всякого рода свалками, больши­ми и малыми, число которых— вы сами это видите — катаст­рофически быстро растет. Впро­чем, это относится не только к Западной Сибири, но и ко всей нашей стране — да и не только к нашей.
Всего на планете известно животных — позвоночных, бес­позвоночных, простейших, вме­сте взятых, но без насеко­мых — около 300000 видов; на­секомых же пока обитает на Земле раз в пятнадцать—двад-цать больше. Так что название моего «Миллиона загадок» те­перь явно устарело.

Какое семейство насекомых наиболее обильно по количеству не видов, а экземпляров? На­верное, не угадаете. Самые многочисленные насекомые на нашей планете — это муравьи.
Когда появились насекомые. Наша Земля образовалась как компактное тело 4,5 миллиарда лет тому назад; жизнь на ней возникла более 3 миллиардов лет тому назад. Возраст высших растений — 600 миллионов лет, насекомых — 400—500 милли­онов лет. Цветковые растения появились на планете в резуль­тате жизнедеятельности насеко­мых 200 миллионов лет назад и сравнительно быстро — через 100 миллионов лет — заполо­нили всю Землю. Возраст насе­комых, сохранившихся целе­хонькими в окаменевшей дре­весной смоле, балтийских янта-рях, около 40 миллионов лет. Человек же стал человеком «всего лишь» 1—2 миллиона лет назад.
Место насекомых среди жи­вотных. Класс насекомых отно­сится к типу членистоногих, имеющих наружный хитиновый скелет. Ближайшие родственни­ки насекомых — это паукооб­разные, многоножки, ракооб­разные.
Наружное строение насеко­мых очень важно для их опре­деления и для различных ис­следований. На следующей странице изображены контуры крылатой муравьиной самки с обозначением частей тела и ос­новных склеритов — хитиновых щитков, составляющих наруж­ный скелет насекомого.
Систематика и определение насекомых. Как и все живот­ные, насекомые поделены на от­ряды, семейства, роды и виды: такую классификацию ввел Карл Линней в 1735 году. Боль­шинство средних и тем более мелких насекомых определять точно до вида могут только спе­циалисты, хорошо изучившие какую-то группу: ведь насеко­мых слишком много, и универ­сальных систематиков-энтомо­логов не существует. Поэтому у энтомологов произошло «раз­деление труда»: специалист по

стрекозам называется одо-натологом (стрекозы по латы­ни — Одоната), по бабочкам — лепидоптерологом, по муравьям — мирмекологом, по пчелам — апидологом, по шмелям — бом-бидологом, и так далее.
Определять насекомых с точ­ностью до вида начинающему энтомологу не обязательно, тем более что для подавляющего их большинства русских названий не существует, а приняты ла­тинские или греческие. Акаде­мические определители для но­вичка чрезвычайно сложны, а иногда запутаны и сложны даже для специалиста. Например, да­ется признак — теза: «волоски на брюшке большей частью темно-желтые», а противопо­ложный признак другого ви­да — антитеза: «волоски яич-но-желтые»... Вот и поди раз­берись. Или такое: «поверх­ность шагреневидная». Скажи­те, кто из ваших дедушек или прабабушек видел хоть раз шаг­рень, да и знает ли, что это такое? На ум приходит Баль­зак: что-то сжимающееся... А ведь шагреневую кожу делали только из шкуры дикой лошади тарпана (обитал и у нас, на Украине), начисто выбитой людьми и исчезнувшей как вид еще в 19-м веке. И тем не менее «шагреневидность» слишком уж часта в современном определи­теле насекомых и ставит в ту­пик молодых энтомологов; пользуюсь случаем разъяснить, что этим термином обозначают ритмично-мелкоморщинистую поверхность...
Кто есть кто: определитель отрядов насекомых. Класс на­секомых, как известно, делится на виды, роды, семейства и от­ряды. Многих из них вы уже знаете «в лицо», но нередко на­чинающий энтомолог становится в тупик, не зная, к какому от­ряду отнести новое для него на­секомое. Обращается к опреде­лителям, и нередко — знаю по себе! — горько разочаровывает­ся, запутавшись в непонятной пока для него «каше» терминов, цифр, обозначений...
Я поступил так. Взял наибо­лее, на мой взгляд, универсаль­ную цифро-текстовую определи­тельную таблицу отрядов из книги: Питер Фарб. Насекомые. Перевод с английского. Изда­тельство «Мир», Москва, 1976 г. К слову, в книге очень много от­личных цветных иллюстраций, а таблица хороша тем, что кро­ме взрослых насекомых в ней есть и дети их — личинки и нимфы (нимфы похожи на взрослых сразу после выхода из яйца, и такое развитие, без ста­дии куколки, называется непол­ным; развитие же типа «яйцо— личинка—куколка—взрослое насекомое» называется полным).
Так вот, я преобразил эту таблицу в «визуальную», нари­совав ее в виде такой ветки с побегами. По-моему, это сдела­ет процесс определения инте­ресным и простым, и спасет оп­ределители (которые еще надо найти) от «неизбежных» каран­дашных птичек-галочек. Читай­те, что написано на главной ветке, выбирайте нужный раз­вилок, двигайтесь дальше по од­ному из его отростков. И так— до нужного «листика».
«Веточный определитель» отрядов бескрылых насеко-
? -д
1
ё Й


S
§



|?
1


1
ё Й


S
§



|?



1
ё Й


S
§



|?

s
8
^

й 1
в



^

?
^

Ё к
^
мых — на страницах 64 и 65, крылатых — на 66 странице.
«Ветки» эти условны, только для определения, и не отражают родственных связей отрядов. Родословное же древо насеко­мых, а также их сородичей — многоножек, ракообразных, па­укообразных, мечехвостов — на странице 67. Все пять классов типа членистоногих я изобразил в виде пальцев своей руки.
Неясно лишь с тихоходками, «не растущими» из общего кор­ня схемы: кто знает, может, они (стр. 38) — и впрямь «инопла­нетянки»?
Из определителей насекомых я для начала посоветовал бы следующее: Горностаев С. Н. Насекомые СССР. «Мысль», Москва, 1970 г., 372 страницы и 56 цветных таблиц; Мамаев Б. М., Медведев Л. Н., Правдин Ф. Н. Определитель насекомых Европейской части СССР. Мо­сква, «Просвещение», 1976 г., 304 страницы и 16 цветных таб­лиц (годится и для Сибири); Моуха И. Бабочки. «Артия», Прага, 1979 г., 192 страницы, включая цветные рисунки, опи­сания и советы коллекционерам дневных бабочек; Мамаев Б. М. Определитель насекомых по ли­чинкам. Москва, «Просвеще­ние», 1972 г., 400 страниц и 18 цветных таблиц; Положенцев П. А., Козлов В. Ф. Малый ат­лас энтомофагов. Москва, «Лес­ная промышленность», 1971 г., 120 страниц и 40 цветных таб­лиц с изображением насекомых, пауков и клещей, полезных тем, что они истребляют вредителей сельскохозяйственных и лесных культур.
Какие-то из этих определи­телей вы найдете в библиоте­ках, куда, однако, не потащишь коллекции, микроскоп и все прочее; будем надеяться, что книги эти будут когда-нибудь переизданы большим тиражом.
А пока для облегчения дела помещаю здесь (стр. 68 и 69) схематические контурные ри­сунки, большая часть которых поможет определить «на гла­зок» отряд и некоторые из се­мейств насекомых. Рисованные и фотографические «портреты» насекомых в тексте книги по­могут вам в более точном — до рода, а иногда и вида — опоз­нании некоторых героев этого повествования.
Книги о жизни насекомых и наблюдений за ними. Их из­дано у нас много. Я посоветовал бы для начала прочитать сле­дующие:
Мариковский П. И. Юному энтомологу. Москва, «Детская литература», 1969 г., 208 стра­ниц, много рисунков и фотогра­фий, таблицы для определения, советы наблюдателю.
Фабр Ж.-А. Жизнь насеко­мых. Москва, Учпедгиз, 1963 г., 460 страниц: много неплохих рисунков работы моего коллеги-анималиста Николая Николае­вича Кондакова. Эту книгу про­чтите обязательно (а издатели— переиздайте!)
Фриш К. Десять маленьких непрошеных гостей. Москва, «Детская литература», 1970 г., 240 страниц. Интересные рас­сказы о совсем вроде бы обы­денных «домашних» насекомых, написанные тем самым ученым, который открыл знаменитый «язык танца» медоносных пчел. Для начала достаточно...





Пять моих
крымских «землячек», либо занесенных в Красную книгу, либо кандидаты в нее:
голубянки (две из них
оранжевые)
Каллимах, Ногелли, Белляргус, бражник Кроатика (справа), парусник Поликсена (внизу).

Опушка букового леса на крымском горном склоне. Бабочки-бархатницы Мегера (слева), Цирцея, Фигея. Как жаль, что с ними ушло от меня Детство...











Облик основных представителей отрядов насекомых: бессяжковые, двухвостки, ногохвостки, чешуйницы, вши; веснянки, блохи, пухоеды, термиты, эмбии, уховертки;
палочники, стрекозы (разнокрылая и равнокрылая), верблюдки, богомолы, сетчатокрылые (муравьиный лев, златоглазка), ручейники (взрослые и личинка в домике), скорпионницы, поденки; вислокрылки, трипсы,
таракановые, веерокрылые. На следующей странице: прямокрылые (кузнечик, сверчок, медведка, прыгунчик,
кобылка); равнокрылые хоботные (цикада, листоблошка, белокрылка, тли, червецы); двукрылые (звонец,
комар, галлица, тахина, жужжало, журчалка); бабочки (нимфалида, парусник, листовертка, моль, бражник, пяденица, совка, сатурния); жуки (бронзовка, щелкун, усач, долгоносик, листоед); полужесткокрылые, или
клопы (щитник, слепняк, краевик, кружевница, набис, солдатик).





Вьюнковый бражник — одна из крупных, сиплых,
быстрокрылых бабочек нашего юга — встречался мне тогда чаще других.
Язиус из семейства нимфалид — житель южно-европейского Средиземноморья. Энтомологи спорят, водились они в Крыму или нет. А мои друзья по улице в 1935 году видели своими глазами на берегу Салгира «большого темно-коричневого махаона с четырьмя хвостиками и мраморным низом крыльев»...
Аскалаф — удивительное
насекомое, похожее скорее на
инопланетное существо.
Очень близкая родня
муравьиным львам
и златоглазкам,
но летает, как видите, днем.



Глава III. ДОРОГИ



В Сибирь попал я не сразу. В сороковом году отец продал последнюю часть Дома — другие его части незадолго перед этим уже были им быстро и по дешевке проданы; вот и отправлен куда-то багаж «малой скоростью»; вот и наш поезд за­стучал колесами, набирая ход,— и пока он не повернул на север, в окне еще несколько минут, розовея в закатном сол­нце над родными холмами, посылал мне свой прощальный привет далекий Чатыр-даг — священная гора моего Детства, ко­торое — я хорошо это понял — кончалось именно в эти минуты.
А лежал наш путь в неведомую даль­нюю страну, Кокчетавскую область, про­водить «производственные испытания» очередного изобретения отца — аппарата для сухой безводной добычи золота. Пункт назначения оказался, однако, не подходя­щим: золото там добывали не рассып­ное — не из песков, что требовалось отцу, а рудное, то есть вкрапленное в каменные породы. Недолго думая, отец переадресо­вал багаж в Среднюю Азию, где, как сле­довало из короткой газетной заметки, про­читанной отцом в пути, открыто именно то, что подходило для его испытаний.
Сибирь мы проезжали зимою. Непри­вычно странный пейзаж, много дней не уходящий из вагонных окон, угнетал и пугал меня: мертвенные безжизненные степи под снегами, неестественно ровные, как огромный стол,— а я ведь привык к тому, что все должно быть гористым, ска­листым, хотя бы холмистым; монотонные безрадостные переселки-колки без единого листика; пугающе-черные бревенчатые до­ма — вместо белокаменных, украшенных старинной лепниной, зданий родного Го­рода... Потом пошли суровые, тоже пуга­ющие, заснеженные сосновые боры...
Скорее бы, думал я, закончился этот неприютный край, скорее бы пересадка на среднеазиатский поезд; быть может, там, под Ташкентом, я найду что-нибудь по­хожее на мою милую родину; но Сибирь не кончалась, и плыли за промерзшими вагонными стеклами снежные холодные равнины, темные постройки, однообразные колки-перелески, где даже стволы деревь­ев тоже какие-то мертвенно-белые (в цен­тре Симферополя, у собора, в свое время

взорванного, стояла лишь единственная, тогда с трудом прижившаяся здесь, бере­за). Думал ли я, что именно эти непри­ютные места не только приютят нас в трудные военные годы, но станут близки­ми-близкими, что природа эта на самом деле удивительно красива и богата, что цветущие поляны под белоствольными, ставшими мне родными, березами откроют мне множество тайн?
...Из-за этих переездов я после седьмого класса не учился целый год, но не без­дельничал, а помогал отцу и жадно зна­комился с природой и живностью Средней Азии на берегах реки Ангрен в селе Сол­датском Нижне-Чирчикского района Таш­кентской области — наполовину корей­ском, наполовину узбекском. По прибреж­ным пескам косолапо шагали крутогорбые черепахи, в зарослях тростника шныряли непривычно длинноухие ежи; в заброшен­ных садах и виноградниках, отрезанных тогдашними властями от земельных уча­стков колхозников как «излишки», я ловил огромных чешуйчатых существ размерами с мою руку — это были не змеи, а без­ногие ящерицы желтопузики; впрочем, в зарослях было немало и настоящих ядо­витых змей.
А сколько живности водилось у жур­чащих веселых арыков, в прозрачных струях которых искрилось-переливалось весеннее солнце!
Насекомых тут водилось не меньше, чем в Крыму, но они были, разумеется, совсем другими — и бронзовки, и жуже­лицы, и бабочки. Нередки были и громад­ные, с мою ладонь, скорпионы со злове­щим ядовитым хвостом, угрожающе загну­тым вверх (крымские же скорпиончики — маленькие, бледные и почти неядовитые). Стену нашей комнаты, снятой у хозяина-корейца, наискосок пересекал желтый, слегка шевелящийся шнурок — это му­равьи из рода Феидоле шли узкой колон­ной из своего подземного гнезда куда-то на крышу, толсто покрытую тростником, а идущие обратно несли добычу — яйца или личинки одиночных пчел, или же их мед, от которого брюшко «несуна» стано­вилось заметно толще. Самым же удиви­тельным было то, что по бокам колонны рабочих муравьев почти на равном рас­стоянии шли их охранники-солдаты с не­имоверно огромной, почти квадратной го­ловой и массивными жвалами. Ни один из муравьев не свернул с пути хотя бы проведать, нет ли какой поживы в ком­нате,— они жили в другом, своем мире, надежно огражденном от всего остального шеренгами боевого сопровождения.
А по ту сторону стены, у застрех тро­стниковой крыши, весь день шла разно­образная и неутомимая работа: небольшие изящные осы-одинеры носили в отверстия тростинок парализованных ими гусениц на прокорм своим личинкам; пчелки-лис­торезы доставляли сюда, тоже в тростинки соответствующего диаметра, зеленые «сте-ноблоки», пчелы-антидии — комочки пуха для ячеек, пчелки-осмии — порции глины для тех же целей; тут же вились различ­ные «кукушки» мира насекомых, ожида­ющие удачный момент, чтобы в отсутст­вие хозяина подсунуть яичко в ту или иную ячейку. Это были и осы-блестянки,









































Две среднеазиатских бронзовки: Маргиниколлис и Цинтелла.








О














Оса-блестянка. Передать
сказочно-сияющий блеск
многих насекомых, изображенных мною на этюдах, слайды
и типографские краски бессильны...
нали корзинки подсолнуха с вылущен­ными семечками. Ну и, конечно же, ог­ромное количество насекомых слеталось на свет керосиновой лампы, которую я вечерами ставил в комнате поближе к оконному стеклу.
И пришел к убеждению: где-то посре­дине школьного десятилетнего курса, «для познания всякого рода мест», как говари­вал гоголевский герой, для работы, для «переключения» — вовсе не грех устраи­вать годичный перерыв. После чего нава­ливаешься на школьные науки с большою и искренней охотой.
Тем более, что у меня еще раньше был сэкономлен как раз один год: в Симферо­поле в первом классе проучился я всего лишь день, а на другой оказался во вто­ром. Потому что, во-первых, меня, стес­нительного тихоню, посадили на одну пар­ту с девчонкой, у которой были рыжие косички; во-вторых, дружок по улице Колька учился во втором; в-третьих, по­казалось, что все «первоклассное» я вроде бы уже знаю. И закатил дома истерику: либо во второй к Кольке, либо брошусь с петровских скал... Ультиматум этот был вполне, помнится, серьезен, ибо мать тут же побежала к завучу, и «для успокоения» меня на пару дней пустили во второй класс, где я не только остался, но сделался ударником, а в последующие годы, вплоть до девятого — отличником...
Но вернемся ненадолго на песчаные бе­рега Ангрена. Золотом здесь и не пахло, зато орудовала целая мафия, «продукцию»

которой мы распознали очень просто: под микроскопом оказалось, что «россыпное» золото, сдаваемое жуликами — не что иное, как опилки от банковских слитков, слегка приплюснутые молотком на нако­вальне. Пригрозили немедленной распра­вой, и пришлось срочно уносить ноги из солнечного Узбекистана... Впоследствии отец получил ответ на свою жалобу от узбекистанского прокурора: «Злоупотреб­лений не обнаружено».
Перед возвратом в Крым, чему я был несказанно рад, отец завез нас ненадолго в городок Исилькуль Омской области, где жил его брат, гармонных дел мастер — малость передохнуть да и вернуться в Симферополь, чтобы на оставшиеся деньги купить хоть небольшой домишко.
Не прошло и недели, как по радио: война... Родители в сберкассу — получить деньги, ан нет: вот вам двести рублей (нынешние двадцать), за следующей «по­лучкой» придете через месяц. А через ме­сяц на исилькульском базаре стакан ма­хорки-самосада стоил как раз двести руб­лей... Так мы и стали сибиряками, на многие-многие годы, а точнее — «на всю оставшуюся жизнь».
Подросший, «обкатанный», повзрослев­ший, я поступил здесь в восьмой класс, быстро обрел друзей. Часть их жива, дру­гие — сложили головы на полях сраже­ний. Подходил уже и мой год — двадцать седьмой (восемнадцать лет), но через не­сколько месяцев после окончания школы, когда я уже работал энтомологом в маля­рийной станции,— пришла долгожданная Победа.
А друзей тех давних лет я не забываю. Шлем друг другу весточки, перезванива­емся, а то и специально съезжаемся на родной сибирской земле с лучшим школь­ным другом Костей Бугаевым, ныне пол­ковником в отставке: выбираемся на при­роду и где-нибудь за лесом совершаем маленькое преступление — крохотный-прекрохотный, с ладонь, костерочек, чтоб он ничего тут не испортил; вдыхаем его дым и вспоминаем, вспоминаем, перено­сясь в те далекие годы голодной, холодной и тревожной, но все равно незабываемо-романтической Юности, прошедшей у нас в этих священных краях.
К моим энтомологическим пристрасти­ям школьные товарищи относились с юмо­ром, хоть и вполне добродушным; и в поле — если насчет насекомых — я ходил один. Один — в царстве Насекомых; это трудно, а может, и невозможно высказать словами; разве что написать большую та­кую картину, но времени на это у меня уже нет. Да что там в лесу и на полянах— в те поры дворишки, в которых мы квар­тировали, сменив множество хозяев и исилькульских улиц, давали обильную пи­щу глазам, душе и уму: на подсолнухах,

укропах, яблонях и прочих садово-огород­ных растениях кишмя кишели любители нектара: наездники — от огромных до крохотных, почти микроскопических, му-хи-тахины, разные пчелы, шмели, осы и прочая живность, полезнейшая для исиль-кульцев тем, что одни опыляли цветущие растения, другие уничтожали вредителей, третьи — одновременно делали и то и другое, четвертые — улучшали почву... Забегая вперед, скажу, что сейчас картина там резко изменилась: в черте города опы­лители и энтомофаги* практически исчез­ли, да и как им уцелеть, когда в погоне за урожаем, большая часть которого шла на исилькульский и омский рынки, хозяй­ки, уверовав в усиленно рекламируемое «могущество» химии, в 50—80-е годы щед­ро заливали грядки химическими удобре­ниями, а сами растения опыляли дустом (ДДТ), опрыскивали другими гадкими ядами для «борьбы с вредителями»...
Через станцию Исилькуль гнали с фронта на восток — на переплавку — битую немецкую (да и нашу) технику. И хоть состав охранялся парой часовых, про­никнуть на платформу с искореженными горелыми танками, автомашинами, оруди­ями не составляло труда. Правда, самое ценное было уже снято такими же, как мы, пацанами в более западных краях, тем не менее, что-нибудь перепадало и нам. Меня интересовали «останки» опти­ки — артиллерийские прицелы и тому подобное. Основательно поработав отверт­кой и ключами, я иногда добивался отде­ления нужного мне узла, в котором по­падались и целые, небитые линзы. В ре­зультате накопил изрядный сундучок «им­портной» и прочей оптики, и у меня по­явились «новые» самодельные ручные и штативные лупы, два, самодельных же, микроскопа, а позже, когда увлекся небом, стократный телескоп-рефрактор и целая серия других астрономических приборов собственной конструкции и изготовления.
Нелегкой была тогдашняя жизнь даже в таком глубоком тылу, как Сибирь. Без­надежно подешевевшие деньги практиче­ски утратили смысл, зато выручала кар­тошка, благодаря которой здесь никто не умер с голоду, владельцы же коров были сыты не только сами, продавали на базаре и мороженое молоко в виде большущих белых холодных линз, и варенец с толстой поджаристой коркой. Перепадало и нам: отец, устроившийся механиком по швей­ным машинам в промартель, в свободное время ремонтировал хозяевам сепараторы, расчет шел натурой — молоком и кар­тошкой. Долгое время мы с ним делали на продажу швейные иголки, для чего отцу пришлось разработать и изготовить целую полуавтоматическую «линию». Что только нам не приходилось «выпускать»! Это и деревянные гребни для волос, и деревянные же гвозди для сапожников, и специальные ножи для резки картофеля, поступавшего в сушилку (сушеная кар-

* Энтомофаги уничтожают вредителей сельско­хозяйственных растений, опылители — обеспечивают высокий урожай семян, перенося пыльцу с цветка на цветок.

Уголок
нашей с отцом
механической
мастерской.
Став биологом,
художником,
писателем,
педагогом,
я теперь
очень тоскую
по работе
«с железками».


тошка шла на фронт), и колесики для зажигалок, и железные трубы для печек и самоваров, не говоря уж о «текучке» — ремонте замков, ведер, патефонов, каст­рюль...
Забота о хлебе насущном не очень-то совмещалась со школой и тем более — энтомологией, потому в десятом классе у меня замелькали и четверки, и даже тро­ечки — но иначе не получалось.
А в 44-м, не вынеся тягот и пережи­ваний за сына, который вот-вот должен быть отправлен на фронт, неожиданно умерла мать, всего лишь 56 лет ей было — кровоизлияние в мозг...
И вот тут еще неожиданно увлекся астрономией; о том, как это началось и что это мне дало, я рассказал в книге «Мой удивительный мир»; занятия астро­номией на всю жизнь приучили меня к точности, строгости, честности наблюде­ний, широкому видению Мира, удивитель­ному во всех своих проявлениях,— от микроскопических таинственных тихохо­док до сверхгигантских галактик. Первые опубликованные в печати научные мои труды были помещены не в биологических, а в астрономических журналах...
Но энтомологии — науке своего уже далекого детства — я, в общем-то, не изменил; тем более, что на цветущих опушках и полянах близ Исилькуля сплошь и рядом встречались мои давние друзья — те же виды, что обитали в Крыму и Средней Азии: бабочки-репейни­цы, махаоны, подалирии, желтушки, зо­лотистые бронзовки, песчаные и дорожные осы и многие другие. Но не менее инте­ресными были и здешние шестиногие або­ригены, которых я на юге не встречал. Об исилькульских насекомых тех лет мог бы, наверное, рассказывать бесконечно. Упомяну лишь некоторых.
Уютная поляна в одном из дальних колков; на душистых белых соцветиях та­волги-лабазника сверкают бронзовки, де­монстрируют свои ярко-полосатые, как у шмелей и ос, наряды коротыши-восковики с длинными цепкими ногами, продолгова­тые усачи-странгалии; из трав доносятся стрекоты кобылок и длинные звонкие тре­ли кузнечиков. И почти каждый день, кроме этих насекомьих песен, кроме жуж­жания и шелеста больших и малых крыль­ев, откуда-то слышится тончайший не то писк, не то звон настолько высокого тона, что он близок к ультразвуку.
Кто это пищит? И где? ' Я перехожу на другое место, прислу­шиваюсь: звучит так же, но опять непо­нятно — то ли вон там, в кустах, то ли прямо, где тропинка, то ли где-то правее, в цветущих травах.
Любопытство нарастает: как же так —


<< Предыдущая

стр. 4
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>