<< Предыдущая

стр. 5
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>










Увлекшись в юности
еще Небом,
я специализировался
на наблюдениях
метеоров.
Одна
из звездных карт
с нанесенными
на нее траекториями
метеоров;
полет яркого
метеора — болида.



Звуковой аппарат цикады. Рисунок предельно упрощен; более подробно цикадьи «цимбалы» описаны
на странице 82-й.








Цикадетта Монтана живет в Сибири.
6 Мой мф
вполне явственный звук, но не поймешь откуда. Такого ведь не может быть!
Перехожу несколько левее. Вроде бы писк стал чуть внятнее — но, увы, тут же смолк. Стою не шевелясь минуту, дру­гую, пятую... «Ультразвук» включается снова, но теперь с другой стороны, зна­чительно правее... Быстро делаю туда, к кусту, несколько шагов, но ничего не ме­няется, невидимый источник звука опять сместился, не поймешь в какую сторону...
И так — почти все лето. Да не одно лето, а несколько. И не только на этой поляне раздавался странный писк-звон — в иные годы слышался он во многих кол­ках и рощах.
Но все-таки разгадка пришла. Так же вот звенело на одной из летних обильно цветущих опушек, а потом вдруг переста­ло звенеть, и с ближней березы слетело крупное насекомое с прозрачными широ­кими крыльями и широким туловищем, очень смахивающее на больших трескучих крымских цикад.
Цикады — в Сибири! Да не может такого быть: ведь певчие цикады — в основном жители тропиков, лишь несколь­ко их видов обитает в Крыму, на Кавказе, и только немногим из них, что помельче, удалось прижиться севернее — до цент­ральной зоны Европейской части страны. Но уж никак не в Сибири.
И сколько радости и волнения я испы­тал, когда виновница сверхтонких песен оказалась у меня в сачке! Да, это была представительница настоящих певчих ци­кад, почти точная копия крымской, только вдвое меньше: стеклянно-прозрачные крылья с толстыми жилками, расположен­ными так, что из продолговатых ячеек образовался красивейший кружево-рит­мичный узор, и этот рисунок был каким-то удивительно законченным, как бы обозна­чавшим творчество неких высших, неве­домых нам, людям, инженерно-художест­венных сил.
А на брюшке снизу были две пластины, под которыми виднелись щели. Это — звуковой аппарат цикад, совершенно не похожий ни на «смычки» кобылок, когда насекомое трет шершавой ногою о край крыла, ни на музыкальные аппараты куз­нечиков и сверчков, у которых на одном



крыле мелкозубчатая выпуклая жилка, а на другом — круглая рамка с туго натя­нутой пленкой — при трении жилки о край рамки получается громкий стрекот.
Природа наделила цикад очень своеоб­разным звучащим устройством, скрытым под широкими крышечками, что в основа­нии брюшка самцов,— самки цикад абсо­лютно молчаливы. Две сильных толстых мышцы, отходящих вверх от середины грудки, прикреплены к особым, очень гиб­ким и упругим мембранам-цимбалам, ра­ботающим по принципу вдавливаемого дна консервной жестянки, но с большой час­тотой. Звук усиливается парой огромных воздушных мешков, настолько заполняю­щих брюшко цикады, что пищеваритель­ные и все прочие органы, тощие и плоские, плотно прижаты к верхней и нижней стен­кам (а я-то думал в детстве: отчего эти здоровенные, явно не голодные насекомые, такие легкие?). Звуки тропических цикад столь громки, что Дарвин слышал их с «Бигля» за четверть мили до берегов Юж­ной Америки.
Насколько громки звуки южных ци­кад — настолько цикады «тугоухи» сами. Во всяком случае, Фабр под деревом с цикадами палил из натуральной пушки — на певуний, точнее, скрипуний, это ни­сколько не действовало.
Обнаруженные мною на бескрайних си­бирских равнинах певчие цикады, как ока­залось, принадлежали к виду Цикадетта монтана, что означает «горная» — назва­ние, видите, оказалось совсем неудачным. Звуковой аппарат ее был в целом таким же, как у крымской родственницы; высо­кий же тон зависел несомненно от скоро­сти сокращения мышц, а стало быть, ча­стоты посылаемых к ним нервных импуль­сов — 20—40 тысяч раз в секунду, то есть 20—40 килогерц, что совершенно не укладывается в моем сознании: столько импульсов и сокращений в секунду у жи­вого существа! Мастерица-Природа, одна­ко, способна и на такое... А «плавающий писк» не дает обнаружить направление на насекомое, наверное потому, что слишком высок по тону, близкому к ультразвуку, к которому наши уши не очень-то при­способлены. Для чего же вообще звуки цикадам — пока что для ученых тайна...
Видел я однажды, как самочка сибир­ской цикады откладывала яйца в стебель какого-то водного растения, произведя надпил острым твердым яйцекладом сан­тиметрах в тридцати над водою. Дело было у придорожного кювета с крутым склоном, и я, чтобы получше разглядеть происхо­дящее, достал лупу, нагнулся, и... съехал в воду, спугнув насекомое, и так помял растения, что стебель с яичками не нашел. Поэтому поручиться за полную достовер­ность того наблюдения не могу.
Личинки певчих цикад помногу лет жи­вут глубоко под землей, посасывая острым хоботком корни растений; затем превра­щаются в нимф — кургузые странные со­здания с мощными «зубастыми» передними ногами, приспособленными для копания. Нимфа выбирается из подземелья наружу, замирает, шкурка ее лопается, и из нее выползает взрослая крылатая цикада. По­сле в окрестностях Исилькуля я не раз находил на травинках эти странные опу­стевшие «скафандры» таинственных жите­лей подземелий, превратившихся в тонко­голосых неуловимых музыкантов.
К западу от Исилькуля — за кладби­щем, пустырями и болотцами (сейчас все это — сплошные улицы) начинались по­садки и рощи плодопитомника — чудес­ного в прошлом уголка природы, меж кол­ками, лугами и болотцами которого дав­ным-давно, еще до революции, очень муд­ро, заботливо и естественно люди вписали и яблоневые сады, и аллеи лиственниц, елей, дубков, и рощи сосен, кедров, и посадки вишен, слив, груш и других ди­ковинных, совершенно «нездешних» де­ревьев и кустарников.
Я застал Питомник — так тогда его называли — зеленым, цветущим, чистым, полным жизни, замечательным парком —

излюбленным местом игр ребятни и отды­ха взрослых. Именно здесь в начале со­роковых у меня произошли интереснейшие встречи с насекомыми юго-запада Омской области, а затем, спустя много лет, по­знавали природу мои дети — Сережа и Оля. Позже, когда я организовал в Исиль-куле детскую художественную школу, именно тут мы проводили летнюю прак­тику — писали этюды с чудесных уголков Питомника.
Теперь это место, святое для тех исилькульцев, которые по-настоящему, искренно любят и ценят Природу, пору­гано: Питомник запущен, загажен, пере­пахан; деревья гибнут целыми рощами, а с востока на сады, поля, колки уже на­ступили городские улицы и шагают даль­ше, да не просто так, а высылая вперед, то есть внутрь рощ и делянок, свой не­пременный авангард — гадкие кучи сва­лок. Забегая вперед, скажу, что, будучи не в силах равнодушно смотреть даже из­далека — из Новосибирска, где сейчас живу,— на этот вандализм, я добился-та­ки, чтобы местные власти вынесли реше­ние об охране нескольких оставшихся там клочков-лоскутков некогда пышной и раз­нообразной Природы, о преобразовании всего Питомника в Памятник Природы с попыткой полного ее восстановления...
А тогда, в сороковые годы, все тут было экологично и живо, даже в той части Питомника, которая примыкает почти вплотную к железной дороге — Трансси­бирской магистрали.
На ягодных полянах этой южной части Питомника, прогретой солнцем, кипела своя, особенная жизнь. На шапках-зонти­ках борщевиков и снытей, каждый цвето­чек которых блестел золотисто-прозрачной капелькой нектара, кормились цветочные мухи, юркие жучки-горбатки, густо-синие травяные усачи, яркие нарядные жуки-пе­



стряки. Над кустами жимолости и ябло­ни-дичка на фоне синего неба величест­венно проплывали большие белые бабочки с длинными хвостами на задних крыльях — парусники-подалирии. Там же реяли стрекозы, с громким шелестом пи­кировавшие на добычу, замеченную ими в воздухе. А рядом с куртинками дикого лука, увенчанного круглыми бледно-лило­выми соцветиями, на сухих стеблях зла­ка-полевицы росли какие-то не то грибы,
не то ягоды — шишковатые шарики раз­мером с крупное яблочко-ранетку, но гли­нисто-землистого цвета.
Я нагнулся и увидел, что шарики дей­ствительно глиняные и явно сработанные каким-то насекомым, что подтвердилось вскрытием одного из них. Это был домик маленькой осы-эвмена, начиненный непод­вижными, но живыми гусеничками; часть их была съедена находившейся тут же беловатой личинкой эвмена.
Внутренность эвменьей комнатки ровно и гладко отделана — в отличие от наруж­ной поверхности, сработанной как бы не­брежно, нашлепками и наплывами, конеч­но же, для того, чтобы домик был менее заметен в этой сухой траве.
На «Эвменьей Опушке» мне довелось видеть и некоторые этапы постройки гнезд — как изящная тонкотелая оса на­лепляла глину на сухой стебель и по­лучалась сначала вогнутая чашечка, затем становившаяся полым шариком; как затем у этого круглого домика появлялась «дверь» в виде оттянутого, только вбок, горлышка кувшина.
А затем шло «снабжение» домика гу-сеничками бабочек, не то листоверток, не то пядениц. Оса носила их откуда-то, об­хватив вдоль, как палочку: меткие удары жала делали добычу неподвижной и уп­руго выпрямившейся. Оса вставляла жи­вую «палочку» во вход, ненадолго скры­валась в хатке и летела вновь на охоту. Но ни разу, как я ни старался, ни тогда, ни после, мне не посчастливилось видеть самое охоту. Думаю, если это снять на кино, получились бы захватывающие кад­ры, и вот почему я уверен в этом. Я наловчился еще с детства брать пальцами любых пчел, шмелей, ос так, что они не могут меня ужалить: либо за крылья, либо за спинку, так что жало или не достает до пальцев, или скользит по ногтю. Но эвмены, несмотря на свой малый размер, жалили меня из любого положения: их тонкая сильно удлиненная талия — сте­белек брюшка — специально служит для того, чтобы, несмотря на все увертки и сопротивление добываемой гусеницы, об­вить ее чрезвычайно подвижным брюшком и нанести роковой укол точнехонько в нужное место; других таких «извивающих­ся» насекомых-охотников, кроме эвменов, я не знаю.
На «макропортрете», что здесь поме­щен, я изобразил осу-эвмена, завидевшую добычу (она — «за кадром»): оса зависла в воздухе и изготовилась к поражению жертвы.
Еще одна любопытная деталь, тоже, на­верное, чем-то помогающая охоте: ле­

тящий эвмен не жужжит вовсе. Как это у него получается — ума не приложу: крылья такие же, как у других складча-токрылых ос (в покое складываются вдоль пополам), а звука — никакого. Я подслу­шивал это у эвменьих гнезд специально — и прилетающая с грузом оса, и вылетающая на охоту или за глиной были безмолвны.
Закончив снабжение комнатки добычей, эвмен подвешивает к потолку на тонкой паутинке яйцо, чтоб его не повредили начавшие шевелиться после парализации гусеницы. И тщательно замуровывает гли­ной дверь.
В шестидесятых годах на этом же месте я нашел всего лишь одно эвменье гнез­дышко. К огорчению, внутри находился кокон «кукушки» — какого-то наездника.
Теперь же Эвменьей Опушки нет со­всем — все истоптано, изрыто, замусорено; неухоженная березовая роща полнос­тью погибла от буйно разросшейся, но чужой для природы здешних мест карага-ны, или, как ее иначе зовут, желтой ака­ции: выделяя в почву и лесную подстилку фитонциды — вещества для собственной защиты — она, разрастаясь, губит всю ближнюю растительность (кстати, по этой

же причине погиб городской сад в центре Исилькуля).
И голые обломанные скелеты погибших берез Питомника теперь мертво и неесте­ственно белеют на фоне пока еще синего исилькульского неба: эту грустную карти­ну видно даже из окна проходящего по­езда. Ходить же здесь небезопасно, осо­бенно в ветреную погоду: можно «схлопо­тать» по голове или спине очередным от­ломком толстенной мертвой ветки... *
И здесь же, в Питомнике, внимание мое как-то привлекли бочоночки, срабо­танные добротно кем-то из листа бе­резы — короткие, цилиндрические, но очень плотные. У основания листа оста­вался лишь маленький зеленый флажок, смотревший направо; центральная жилка перегрызена поперек, а почти весь осталь­ной лист превращен в цилиндрическую капсулу. Что внутри нее? Я развертывал цилиндрики и находил там то довольно крупное коричневое яйцо, то ярко-оран­жевую личинку какого-то жука. Какого? Это оставалось для меня загадкой.
И вот однажды мне посчастливилось увидеть неведомого строителя и просле­дить за его работой почти до конца.
Это был жук-трубковерт, по-латыни Аподерус, расхаживающий по листу бере­зы на длинных блестящих черных ногах, с туловищем, высоко поднятым над лис­тьями. У него были киноварно-красные надкрылья — именно по ним я заметил жука на листе. Самое замечательное у него — голова, вернее, соединение ее по­средством длинной шеи с грудкой: на пе­реднем конце этой шейной «трубки» уст­роен настоящий шаровой шарнир, и жук, ползая по листу и осматривая его края, поворачивал голову не как остальные на­секомые, а гораздо более круто и свободно, оттого его движения, несмотря на такую «технику», казались какими-то осмыслен­ными.
Это сходство еще более подтвердили дальнейшие его действия. Остановившись на одном месте левого края листа, жучок тщательно его обследовал усиками; затем пошел к основанию листа, потрогал уси­ками жилку, снова вернулся на место, опять — к жилке. Он явно что-то отмерял по известному принципу «семь раз отмерь, один раз отрежь».
Окончательно установив точку работы,

* 1994 год: новое руководство этого хозяйства, вняв моим предложениям, начало корчевку всех «иноземных» кустарников и деревьев, сделавшихся тут сорными, в том числе караганы и американского клена; меня же назначило научным консультантом по экологическому дизайну и охране природы.

6* Мой мф

жучок вгрызся в лист и стал резать его жвалами, как короткими ножницами по железу. Вскоре на его пути встретилась толстая центральная жилка. Без особых трудов перерезав и ее, закройщик повел линию отреза дальше, на другую половину листа, но здесь, за жилкой, его «рез» до­вольно круто пошел вниз. Доведя разрез до середины правого поля листа, жучок остановился, проверил работу усиками, подрезал еще чуть-чуть, тщательно обтер ноги, усики, шею...
А потом началось невероятное. Строи­тель ушел к самой вершине листа и, действуя своими длинными и цепкими но­гами и головой, с силой стал складывать лист вдвое вдоль жилки, одновременно скатывая его поперек — к основанию, где перегрызена жилка. Работа давалась с большим трудом: лист была упругим, тол­стым, тем более сложенным вдвое, и нуж­но было преодолеть сопротивление и са­мой плоскости листа, и, особенно, доволь­но толстых боковых жилок, отходивших от центральной.
Упругий лист стремился выпрямиться, но сильные и цепкие лапы жука не только

Другой трубковерт — тополевый — свертывает свои «сигарки» только из пяти(!) листьев.

надежно фиксировали сделанное, но про­должали складывать, стягивать и сворачи­вать неподатливый материал с еще боль­шими трудом и силою: небольшой вначале кулечек уже превращался в цилиндр, но работать приходилось с возрастающими за­труднениями: сжимаемый и скатываемый лист становился по ходу работы шире, а жилки — длиннее и толще...
Иногда казалось, что у жука для этой сложной и трудной работы явно не хва­тает ног — столько действий приходилось на каждую, а лист сопротивляется, набе­гает ненужными складками... тем не ме-

нее работа шла к концу: близилась линия «первого отреза».
Дело шло к вечеру, и нужно было уходить. Но перед этим я пометил ветку листком из блокнота, насаженным на су­чок.
Через два дня я снова здесь. Жука — нет, зато цилиндрик — полностью готов. Верхней его кромкой послужила главная жилка листа: аккуратный толстый обод венчал цилиндрический домик; внутри обода, если смотреть сверху, виднелись крепко заправленные внутрь радиальные складки «крыши». Бок цилиндра был проч­но приклеен к оставшемуся лоскуту листа; низ тоже хорошо подвернут и закрыт. Я уже знал, что там — яичко, и не стал разрушать сделанное жуком.
Зато попозже, в августе, когда цилин­дрики на березах побурели — они ведь не получали питания из-за перерезки главной жилки — я принес домой десяток этих удивительных сооружений. Некото­рые осторожно вскрывал и поглядывал, как там идут дела. Личинки, выевшие середину домика, стали крупными, тол­стенькими и вскоре превратились в куко­лок — существ со странной внешностью: оранжевых, горбатых, с редкими длинны­ми щетинками.
Из куколок выходили жуки. Чем их кормить? Будут ли в неволе размножать­ся? Поставил в садок веточку березы. Увы, делать домики они не стали, зато, кор­мясь, прогрызали в листьях множество ма­леньких дырочек. Брачных симпатий друг к другу не проявлялось, наоборот: нача­лись... драки. Два жука, встретившись ли­цом к лицу, высоко подняв туловище на своих черно-блестящих суставчатых ногах, махали передними, как руками, били друг друга, но неуклюже, «непрофессиональ­но»...
Пришлось отнести пленников обратно в Питомник и выпустить на волю. Позд­нее, уже в шестьдесят седьмом, с трудом найдя здесь лишь один «бочоночек», я основательно проследил за тем, как труб­коверт готовится к выходу из куколки и как на свет появляется жук. Процесс этот длился почти сутки; не беда, что я не спал — зато удалось сделать документаль­ные наброски и записи. Вот главные из них:
августа, 7 часов утра. У куколки начали темнеть глаза, до этого они были оранжевые, как и вся она;
часов. Потемнели ротовые органы, «колени», крылья, выставленные из-под надкрыльев — дымчатые, как 7-й сег­мент брюшка. Конец брюшка, лапки, кон­цы усов — стекловидны;



час. Почернели голени, глаза, лицо, шея, крылья, часть бедер, основания усов;
час. Темнеет переднеспинка. Концы лапок внутри студенистых «пузырей» — черные.
В этот час я переворачивал куколку на бок — она, энергично двигая брюшком, снова переворачивалась на спину!
23 час. Щипцы на конце брюшка стек-
ловидны, их концы — темнее. Брюшко
каждые 2—3 секунды вздрагивает. Иногда
куколка начинает энергично двигать
брюшком (подвижно только оно).
18 августа. О час. 30 мин. Каждые 3—4 секунды подгибает брюшко, напрягая его и расширяя в стороны. На лапках студ­невидные «пузыри» резко уменьшились. Крылья почти черные, зато надкрылья, середина бедер, лоб — заметно бледнее, чем вначале.
1 час ночи. Сокращения брюшка более напряженные, частые. Дрожит. Пленка, облекавшая студневидный слой, везде опа­ла, кроме коготков на лапках. Апельси-ново-оранжевые лишь брюшко и спинка. Подолгу отдыхает.
Это были интереснейшие часы и мину­ты: рождался жук, но зато в каких муках, как это трудно ему давалось! Смотрите и читайте дальше:
1 час 02 мин. Подвигал двумя, затем четырьмя ногами. С силой разминает их и брюшко. Ноги почти не разгибаются вначале — прилагает невероятные усилия. Отделяется задняя волосатая вилка.
1 час 03 мин. Разминает ноги. Крылья расходятся по швам. Натягивает пленку на бедрах и тазиках*, пленка тянется, лопается. Чулком стаскивает ее с головы, усов.
1 час 04 мин. Задняя вилка и шкурка со спины — длинным лоскутом сзади. Ва­лик переднего «чулка» докатан вниз до середины тела. Голова свободна.
Затаив дыхание, я наблюдал за проис­ходящим. Метаморфозы Живого Существа были не только очень для него трудными, но и вообще какими-то непривычными, «неземными».
1 час 05 мин. Лапки еще вязнут в шкурке. Две освободил — правые пере­днюю и среднюю, трет одна о другую; через полминуты — левые. Надкрылья на­лились, полных размеров и форм. Крылья под них почти спрятались.
Тут новорожденный перевернулся на ноги, но не вышло — упал...






А так вьгглядит тополевый трубковерт под лупой.
1 час 07 мин. Сучит ногами, теребит шкурку сзади. Передняя ее часть уже слез­ла за середину туловища, жук ее мнет ногами, скатывая ниже.
1 час 10 мин. Лежа на спине, как бы играет шкуркой, вертя ее ногами; вонзает в нее коготки. Стал желто-черным. Глаза черно-красные.
1 час 14 мин. Перевернулся на ноги, зацепившись за подставленный мною па­лец. Шкуру отбросил. Тренирует шею, ки­вает: горизонтально держать голову еще не может.
1 час 20 мин. Через полупрозрачные надкрылья видно, как шевелит, вытягива­ет, складывает крылья. Стоит на ногах, но усики еще направлены назад, голову еще не выпрямил.
1 час 25 минут. Голову наклоняет вниз уже на 90°. Упал, встал сам. Продолжает упражнения по разгибанию шеи вверх и вбок.
3 часа. Ходит уверенно, поворачивает голову во все стороны. Еще бледноват по сравнению с полевыми.
5 часов. Цвет и все остальное почти дошли до нормы. Энергичный нормальный жук. Положенный на спинку на стекло, пытается перевернуться с помощью ног, затем, открыв надкрылья, выпустил крылья, оттолкнувшись ими, перевернулся через голову — и встал на ноги.
Рождение живого существа — необык­новенное, трудное, неповторимое... Нет, как мало все-таки мы знаем о Жизни! И какое преступление совершаем, что, даже не желая уделить Ей хотя бы нескольких минут внимания, грубо и безжалостно Ее уничтожаем — тракторами, косами, огнем, ядами, пилами, просто сапогами...


Много лет назад я мог точно указать направление на мой Дом, где родился и вырос, на Двор в Симферополе, на сам Город,— будь я в лесу или помещении, в Средней Азии, на Урале или в Москве... Думал, что так оно должно и быть — взять хотя бы почтовых голубей! — и недоумевал, чему же удивляются люди, когда завезенные за сотни и тысячи ки­лометров собаки-кошки приходят-таки, хоть отощавшие, домой. Я был также со­вершенно уверен — особенно когда зани­мался астрономией,— что направление на страны света каждый человек чувствует вполне нормально, и считал странными советы вроде тех, что в лесу север можно определить по мху у комлей и тому по­добному. Зачем все это, когда и так всегда знаешь, где север—юг—запад—восток?
Лишь потом, когда это чувство у меня пропало,— теперь я точно знаю, что слу­чилось это сразу после переезда из Исиль-куля в Новосибирск в 1973 году,— я по­нял, что оно было довольно редким, до­ставшимся немногим «счастливчикам» от далеких пращуров наших, диких обезья-но-людей, которым оно было жизненно необходимо. Сейчас я понимаю, насколько это неприятно, а то и опасно, заблудиться, скажем, в лесу, и очень грущу оттого, что перестал принимать «сигналы», посылае­мые моим родным Домом. Кто знает, мо­жет быть и такое: в Доме — а в нем сейчас очень много жильцов — что-то переделали, перестроили, перенесли (про­стенок? крышу? пол?), и параметры этой «сигнализации» изменились именно в 1973 году? К слову сказать, появился на Свет я не в родильном доме, а именно в род­ном... Ну и еще пример на ту же тему: бродя и дрейфуя по тысячекилометровым пространствам Арктики, в общем-то не­многочисленные белые медведи вполне ус­пешно и своевременно находят и друг дру­га, и свои «родильные городки». Запах на таких огромных расстояниях и постоянных ветрах исключается, видимые ориен­тиры — вечно меняющиеся торосы, ледо­вые поля, трещины — тем более. Среди млекопитающих и птиц зоологи укажут десятки таких примеров.
А как с этим у насекомых?
Я уже знал, что пчелы и осы даже с далеких расстояний возвращаются домой и что к дому их ведет хорошая зрительная память; другие находят друг друга по за­паху, третьи — неизвестно как. В заме­чательных опытах Жана-Анри Фабра сам­цы бабочек-сатурний летели к самке не только с подветренной, но и с наветренной стороны, куда не могла попасть даже мо­лекула пахучего вещества самки. Пчелы-каменщицы, занесенные им за многие сот­ни метров, а то и километры, возвраща­лись домой даже после того, как Фабр им перед возвращением «кружил голову» в темной коробке, которую вращал на ве­ревке. Исправно возвращались домой с двух-трех километров, притом напрямик через город, осы Церцерис. Стало быть, «чувство дома» существует реально и ши­роко распространено в природе.
...За северной границей Питомника, на полянах между колками, исилькульцы бра­ли дерн для крыш — лопаткой на L-об-разном черенке вырубали как бы пло­ско-выпуклые круглые «линзы» и увозили в город, где укладывали их на крыши сараев, землянок, домов наподобие чере­пицы: тяжелая, но надежная и теплая кровля от дождей и морозов. На полянах оставались площадки с лунками, располо-




В любое время с любого расстояния я мог безошибочно показать направление на крышу моего Дома в Симферополе. Слева — белянка Аудония, милая бабочка моего Детства...

женными, как соты, вплотную друг к дру­гу. Я тогда с боязнью прикидывал: что же станется с омскими и казахстанскими опушками и полянами лет так через 30— 50, когда город и села вырастут и потре­буют огромного количества дерна для мно­жества новых крыш и ремонта старых? Сейчас вроде и смешно об этом вспоми­нать, но, во-первых, те раны-лунки на теле земли, хоть и неглубокие, целы и по сей день, во-вторых, моя тревога за судьбы Природы, родившаяся еще тогда, когда все считалось неисчерпаемым, в общем-то бы­ла своевременной...
Так вот, одну такую «луночную пло­щадку» облюбовали осы-сфексы. Тогда, в сорок втором, я удивился: коричнево-чер­ная стройная оса тащила за ус средних размеров кобылку, по-видимому, обездви­женную ударами жала; следя за нею, я увидел вскоре, что она не одна: почти параллельным курсом еще один сфекс во­лочил точно такую же кобылку. А когда попался и третий охотник с ношей, я сделал так: обошел их большой, метров за тридцать, дугой — и направился к ним навстречу. Тут и попалась мне та «луноч­ная площадка», где работало несколько ос. Одни рыли норки, другие бегали суетясь, третьи затаскивали в свои подземелья обездвиженных кобылок. Норки распола­гались не так чтобы густо, не ближе пяди друг от друга, но всего, когда я хорошень­ко разглядел «осоград» — норок было тут сотни три, никак не меньше.
Несколько норок я тогда осторожно вскрыл. Они были неглубокими; идущий полого вниз ход заканчивался продолгова­той объемистой пещеркой, в которой на­ходились неподвижные кобылки все того же вида — по два, иногда по три экзем­пляра. Они лежали вверх ногами, иногда «валетом»; лишь только слегка вздрагива­ли концы лапок и щупики — такие ма­ленькие усики у самого рта. На груди одной из кобылок было либо плотно при­клеенное яйцо, либо уже вышедшая из него личинка сфекса, вгрызшаяся в тело бедолаги...
Охоту этих сфексов мне не доводилось видеть; сколько я ни «косил» сачком по траве — кобылок нужного вида тоже не попадалось. «Косил» и дальше, откуда шел основной поток крылатых охотников с до­бычей — бесполезно: либо их охотничьи угодья находились на еще более далеком расстоянии, либо кобылки этого вида оби­тали «кучно», но в таких уголках травя­ных джунглей, которые почему-то мино­вал мой сачок (скажем, не подпрыгивали при тревоге, а отсиживались на земле), либо, скорее всего, их было просто мало, и лишь «специалисты» сфексы умели их находить.
По Фабру сфексы тех видов, что он наблюдал у себя во Франции, обездвижи­вали сверчков и кузнечиков тремя удара­ми жала в нервные узлы — шейный, грудной и в основании брюшка; думаю, что мои исилькульские поступали сход­ным же образом. Жаль, что это не про­верить: сколько я теперь ни ищу в тех краях их потомков — увы, не попадаются. И кобылки того вида тоже. Безмолвствуют и «луночные городки», следы которых можно еще найти на некоторых полянах. Это очень и очень плохо: боюсь, мне уже не повторить давнего, довольно грубого, но чрезвычайно ценного эксперимента, который я в юности поставил в сфексовом городке. А повторить его необходимо. И вот почему.

Оса-сфекс закончила рытье норки и вскоре отправится за добычей.

Вырезав ножом земляной кубик-«моно-лит» с норкой сфекса, уже заполненный кобылками и тщательно зарытый осою,— для детальных домашних наблюдений — я ненароком «прихватил» и соседнюю нор­ку, по-моему брошенную: во всяком слу­чае несколько часов здесь никто не появ­лялся с добычей или без таковой. Осто­рожно перенес монолит на бровку канавы, метров за двадцать, а может, и больше — здесь лежали мои походные пожитки, в том числе коробка для пере­носа монолита.
И вдруг случилось неожиданное. С во­сточной стороны налетел сфекс, кинулся к моему земляному кубу, тревожно попи-



скивая крыльями, забегал по нему; тут же нашел пустую (!) норку, скрылся в ней, снова вылез, полетал вокруг, опять в нор­ку; тревожно высунул усики в ее пролом, что я учинил ножиком, снова вылетел — и так минут двадцать.
Затем, видимо, убедившись, что норка его «переехала» в другое место, да вдоба­вок повреждена, улетел и больше не по­являлся: несомненно, делать новую пещер­ку в пределах родного «сфексового город­ка».
Как оса узнала, что ее норка теперь находится именно здесь? Уж наверняка не по запаху: во-первых, это далеко, во-вто­рых, не может же быть такого, чтобы каждый экземпляр сфекса метил норку своим «персональным» пахучим вещест­вом. Может, нечто исходило от парализо­ванной ядом жертвы? Но нет — дома, вскрыв норку, я убедился, что она была еще совершенно пустой...
Порядок работы этого вида сфексов строго одинаков: сначала рытье норки, за­тем охота, и тогда лишь — только с до­бычей! — возвращение в норку; после снабжения ее двумя-тремя кобылками — откладка яйца, заделка входа землею. Больше оса сюда не возвращается, и ее дитя развивается самостоятельно (вообще у большинства насекомых матери никогда не видят своих детей). Так почему же этот мой новый знакомый нарушил свое строгое расписание и вернулся к норке пустой, без добычи?
Выходило, что сфекс, находясь где-то на долгой и пока еще безуспешной охоте за кобылками этого редкого вида, как-то почуял, что с норкой творится что-то не­доброе, и немедленно прилетел к ней на­прямик. Именно напрямик, а не на старое место — я хорошо помню, что видел: он летел ко мне на высоте примерно двух метров именно с восточной стороны, то есть оттуда, где за колками были охот­ничьи угодья сфексов, а не от «лункогра-да», находившегося теперь от меня и мо­нолита с гнездом прямо на севере. Схема поможет вам понять и представить всю необычность и таинственность происходив­шего.
Ну не могла же в конце концов «сиг­налить» сфексу за многие десятки, а мо­жет, сотни метров довольно простая по­лость в земле с рыхлыми, ничем не об­мазанными стенками? Нет, скорее всего это — противоестественная цепь случай­ностей, какая-то мистика...
Как глубоко я тогда ошибался в своих юношеских «материалистических» рассуж­дениях! А ведь было чего проще сравнить осу-сфекса с самим собой: я-то в те поры с любой точки страны в любое время суток мог моментально указать направление на свой Дом и Двор, не считая это никаким чудом; кстати, никаким «вундеркиндом» в этом плане я не был: мой внук Андрюша до трех-четырех лет моментально показы­вал откуда угодно точное направление на нашу новосибирскую квартиру...
Взять бы тогда и поставить целую се­рию опытов, начиная с таких: 1) сфекс вырыл норку, полетел за добычей, после чего накрыть норку широким листом же­леза; 2) сфекс улетел на охоту — быстро подготовить норку к перемещению, про­резав ножом или лопаткой боковины ку­бика с норкой в центре, но не вынимать его, и, как только покажется сфекс с ко­былкой, быстро вынуть монолит и пере­местить его вбок на несколько шагов, но не теряя сфекса из виду: куда он потащит груз? Или на время бросит его и полетит на разведку — к старому месту или к новому?
Сейчас я более чем уверен: сфекс на­правился бы к новому месту — к норке. Потому что теперь твердо знаю: норка излучает волны. Какие? Терпение, чита­тель! В этой же книге, но несколько даль­ше, вы все это узнаете и сами научитесь у насекомых кое-чему «необычному»: те­лепатии (передаче мысленных сигналов на расстоянии), телекинезу (бесконтактному передвижению предметов), биолокации (нахождению полостей сквозь толщу ма­териала). Узнаете и физическую природу этих «чудес» — и, надеюсь, с пользой примените их в своей жизни и работе.
Одна самка сфекса за свою жизнь, то есть за сезон, делает несколько норок; у осы, что прилетела к монолиту с переме­щенным гнездом, концы крыльев были за­метно обтрепанными — признак того, что за ее плечами много норок и удачных охот за кобылками. Чем же отличались те гнезда от этого, незаполненного?
Да именно своею заполненностью: воз­душного пространства там, между добычей и стенками, оставалось совсем немного, и пространство это имело совсем иную фор­му, да еще и земляная «дверь» в наглухо закрытой пещерке. А форма полости, как оказалось много лет спустя, имеет в этом деле решающее значение...
Всем ли сфексам — а их много видов — присущ столь высоко развитый хоминг — так нынче по-иностранному зо­вут ученые чувство Дома? Или только тому виду, что я наблюдал давным-давно? Но не вижу я их больше в Питомнике, как ни стараюсь. И вид не знаю — тогда подобных определителей не было, а без научного названия любое энтомологическое наблюдение не имеет ценности. Не сохра­нились и коллекции, в которых было не­сколько экземпляров этих ос и их жертв
— кобылок, а почему не сохранились — расскажу вскоре.
А вдруг тот вид сфексов вымер вообще
— по крайней мере под Исилькулем?
...Теперь, читатель, ты поймешь, какой невосполнимой утратой для Человечества может обернуться уничтожение хотя бы одного вида насекомого даже на небольшой территории, не говоря о полном его ист­реблении.
Даю голову на отсечение, что ни одна Суперцивилизация любой из Галактик ни­когда не создаст обычного пока на Земле рыжего лесного муравья.
Или — того же сфекса.
Ну и последнее. Столкнувшись с Чу­десным и Непознанным, нужно, отбросив ложный стыд и прочие предубеждения, не­медленно изучить это как можно более подробно, записать, сфотографировать, за­рисовать, взять образцы — и направить для публикации в научный журнал (воз-


тоже используют «биолокацию», издалека слетаясь к участкам, где глубоко под землей кобылки спрятали свои яйца. Жуки безошибочно и быстро бурят тут

Жуки-нарывники







Позы комаров: кулекса (сверху) и анофелеса (малярийного).
раст экспериментатора или наблюдателя не имеет при этом значения). А то получится как у меня с электрофонными болидами... Вот что это, в двух словах.
Когда я занимался астрономией, то был очевидцем двух явлений, которых, по мо­ему разумению, не могло быть вообще: одновременно с полетом очень ярких ме­теоров — болидов — был слышен явст­венный звук. Не могло же этого быть потому, что звук в воздухе распространя­ется со скоростью 330 метров в секунду, а расстояния до болидов были: в одном случае порядка трехсот километров, в другом — около ста. От науки эти на­блюдения я скрыл, хотя описания «обыч­ных» метеоров и болидов, а также других небесных явлений регулярно отправлял ученым.
А потом, десятилетия спустя, узнал, что феномен этот известен с XVI века; научно обработанный перечень электро-фонных болидов Сибири, Урала и Даль­него Востока, общим числом 54, я поме­стил в 1984 году в книге «Метеоритные исследования в Сибири», а вскоре же, в 1988 году, в соавторстве с двумя москов­скими астрономами, привел глобальный список 353 таких болидов в книге «Акту­альные вопросы метеоритики в Сибири»; в последней дана моя гипотеза этого фе­номена, и впервые в мире в научном ас­трономическом труде содержатся ссылки на... энтомологические статьи.
Вернемся, однако, в годы сороковые...
Там, далеко-далеко, за седыми Ураль­скими горами, за далекою Волгой, гремела самая кровопролитная, самая жестокая из войн; мой Крым, мой Дом и Двор были уже германские, и горе мое не знало гра­ниц. Тревожно и голодно было и здесь, в глубоком тылу; до насекомых ли было, когда завтра будет нечего есть, если не удастся подзаработать после школы слесар-но-паяльным трудом поллитровку молока или полсотни рублей, а на рынке, благо, он был рядом, выбирай, что купить на них: либо полупрозрачную с синевой «оладью» из мороженой картошки, либо стакан табака-самосада... Но все равно на­секомые звали меня к себе, да так осно­вательно, что я сразу после десяти­летки — это была весна сорок чет­вертого — оказался на должности помощ­ника энтомолога Исилькульской малярий­ной станции. Собственно, энтомолога нам не полагалось, лишь «пом», — но и это было счастье; предложил мне эту работу заведующий станцией эвакуированный врач-ленинградец М. А. Чернятин.
Никто сейчас не знает и не помнит — материалы эти засекречены, — как в Исилькульском районе, да и во многих других районах Омской области свирепст­вовала малярия. Крохотные паразиты-плазмодии, выедая содержимое красных кровяных телец и тут же размножаясь, дружно выходили «наружу», и человека

валил с ног тяжелейший приступ лихо­радки. Через два дня — еще, и еще, и еще...
А переносили эту заразу комары из рода Анофелес, чьи слюнные железы, ко­торые я рассматривал в микроскоп, порой распирало от плазмодиев. Сядет такой ко-маришко на кожу человека, воткнет свой тончайший хоботок и, чтобы легче было

сосать, впрыскивает туда немного своей слюны. Так поступают самки всех кома­ров-кровососов, и дело кончается от силы зудом или прыщиком; другое дело у ано­фелеса: со слюной он впрыскивает не­сколько сот малярийных плазмодиев — но при условии, если перед этим кусал ма­лярийного больного.
Взрослые комары зимовали в надвор­ных погребах, на потолках сеней, сараев, чуланов, — но попробуй в скудном свете коптилки найти их тут, когда «пото­лок» — это редкие жерди, на которых уложен слой веток с засохшими листьями, а поверху — дерновые пласты. Тем не менее моей обязанностью было тщательно выявлять места этих зимовок, исследуя степень зараженности комаров плазмоди­ями. А личинки их развивались в много­численных болотах и болотцах, которые обрабатывались так: мы собирали дорож­ную пыль, сеяли ее, смешивали затем с ядом — парижской зеленью, и ручным вентилятором опыливателем «РВ-1» опы­ляли с берегов и кочек болота... При этом, кроме комариных личинок, гибло великое множество безвредных водяных и надвод­ных тварей, но что было делать, когда, бывало, вся деревня, включая председате­ля колхоза, лежит вповалку в приступе, и некого «выгнать» в поле, а на поле том полынь забивает реденькую немощную пшеничку, и мизерный паек военных исилькульских времен, если когда и уда­валось получить его в многосуточной оче­реди, был горек-прегорек в буквальном смысле этого слова — от полыни...
Особенно «полюбилась» комарам и плазмодиям деревня Лукерьино, что на северо-востоке Исилькульского района: в дни приступов — все до одного на лавках, полатях, полу и трясутся в лихорадке, укрывшись то тулупом, то какой-нибудь рванью: А кожа у них желтая, особенно желты ногти и белки глаз: это от лекар­ства ядовито-желтого цвета под названием акрихин, которое мы развозили по селам мешками. Все же оно немного помогало; с утра до ночи мы обходили все избы, «кормили» народ акрихином, «кололи» его плазмоцидом, приговаривая навсегда за­помнившееся: «Кислого-горького-соленого не есть, в бане не мыться, ног не мо­чить!». А у всех-всех поголовно плюс к тому надо взять из пальца по капле крови для анализа, пробивая кожу «иглой Фран­ка» — эдакой щелкающей рубилкой с пру­жиной и ножом-зубилом, который не всег­да с первого раза пробивал заскорузлые, блестящие от труда и земли пальцы ста­риков, женщин и детишек: мужчин в де­ревнях практически не было, а малярия

Сквозь дымку лет Средняя Азия вспоминается мне Страной Тысячи и Одной Ночи. Ну а одна
из чудесных тамошних
бабочек —
павлиноглазка
Меорис хуттони —
изображена
без прикрас и с
натуры.
не щадила никого. Лечить их было трудно, выявлять — еще труднее: лечение нужно строго периодическое относительно дней и часов приступов, а попробуй в них раз­берись, когда человек болен одновременно трехдневной «обычной» малярией да вдо­бавок тропической (название — неудач­ное, она валила сибиряков почем зря), приступы которой следуют через день, а то и чаще...
Малярия в Сибири давно и абсолютно побеждена (хоть крохотен мой вклад в это дело, но он все-таки был), и комаров-ано­фелесов теперь тут никто не боится, и правильно делает: слюнные железы их стерильны. Не стало больных малярией — и болота перестали быть ее «рассадника­ми», «исчадиями зла», и не нужно их теперь «нефтевать», как раньше (нам в Исилькуль нефти не перепадало), опылять парижской зеленью с дорожной пылью; наоборот, эти неглубокие, полные Жизни водоемы очень нужны Природе и подле­жат теперь не осушению и «мелиорирова­нию», а всяческой охране: в них зарож­даются ручьи и реки, они смягчают и увлажняют климат, они дают пищу и убе­жища великому множеству насекомых, моллюсков, ракообразных, рыб, червей, птиц...
Работая в Исилькульской малярийной станции, я изъездил, а больше исходил — у нас была лишь одна тощая лошаденка — весь район, каждое село, деревню, аул, хуторок даже с одною землянкой: их тогда, до укрупнения, было очень много — рас­кинутых по степям, колкам, заозерьям этого края, ставшего мне родным до каж­дого кустика, муравейника, полянки.
И вдруг, ранним майским утром, на бреющем полете — в Исилькуле тогда базировалось летное училище — треску­чий У-2, и темная перчатка летчика в кожаном шлеме кидает за борт кипы ли­стовок (и когда их успели напечатать!) — Победа! Долгожданная, вначале почти не­вероятная, но пришедшая-таки к нам, ко мне, ко всем. А на пустыре-стадионе — стрельба: салютуют кто чем может — бер­данками, самопалами; вдруг забухало еще громче — это на поляну притащили из военкомата в Исилькуле учебное ПТР — противотанковое ружье...
...Через некоторое время, когда разре­шат проезд в другие города, я укачу в Таджикистан работать в астрономической





Прибор, на котором я работал,— метеорный патруль состоял из семи фотокамер, «карауливших» метеоры.












Бабочки-
«альпинистки»
памирских
высокогорий:
горная огневка
(сверху),
кокандская пестрянка, толстоголовка Штйудингера, Сартская Атамандия, бархатница Мани.
обсерватории (ныне — Институт астрофи­зики). Этот период будет очень недолгим, но навсегда запомнятся черные южные ночи, с необыкновенно яркими звез­дами, с непривычно низкой над горизон­том полярной, бетонная тумба в сталина-бадском* Ботсаду, на ней — «метеорный патруль» — установка с несколькими фо­токамерами, направленными во все сторо­ны неба; тявканье шакалов в темных ку­стах, трели множества ночных насекомых, а когда закончишь работу и включишь фонарь — десятки здоровенных фаланг веером разбегаются от моего астрономи­ческого пункта. Напомню, что фаланги — это существа вроде пауков, но не с двумя, а с четырьмя ядовитыми крючьями, на человека никогда не нападают. И еще за­помнилась — в Крыму такой не бывает — особенная, жгучая сухая жара, когда полуденное солнце поднимается почти что к зениту...
А потом у меня будет Урал: это отец повезет меня испытывать все тот же свой «вибратор для сухой добычи золота» в Миасс Челябинской области. Но польют






Бабочки, прилетавшие в наш лагерь через забор с колючей проволокой: репейница, бархатница, пеструшка, шашечница, голубянка, червонец.
холодные осенние дожди, «сухой» добычи не получится, и, вернувшись из дальнего Ленинского прииска в Миасс, мы совер­шенно обнищаем, и будем ходить по го­роду, стучать в окна: «Хозяйка, не надо ли чего починить?» — и отец садится чинить испортившуюся за военные годы швейную машинку, а я — стенные часы; гонорар — миска вареной картошки да от силы десятка впридачу — как раз на ноч­лежку; ранним утром — снова по домам... И все же нас, двух бродяг, возьмут в швейную промартель: одного механиком, другого, то есть меня — на должность секретаря-машинистки (печатать я нау­чился в Симферополе раньше, чем пи­сать) — с ночлегом то на конторских столах, то в подвалах этого же здания.
А потом настанут совсем уж черные времена: отец угодит в больницу, а я — в Златоустовскую тюрьму, где просижу ровно полгода, после чего меня, двадца­тилетнего, осудят на двадцать же лет, и повезут этапом по лагерям Карабаша, Кыштыма, Увильдов; и превеликим чудом я уцелею — если только можно назвать чудом умение рисовать человечьи портре­ты, а рисованию в детстве, если помните, научили меня мои друзья-насекомые.
И они, насекомые, прилетали ко мне сюда, за высокий лагерный забор, принося на трепетных крылышках привет с Воли, воспоминания о несбывшихся Науке, Жизни, Природе, теперь бесконечно дале­ких и недосягаемых. Да, да: в этих страш­ных прямоугольниках, увенчанных вы­шками с вооруженными часовыми, не­смотря на то, что всю траву в лагерях тогда тщательно пропалывали,— появля­лись милые моему сердцу желтушки и белянки, бархатницы и голубянки, стре­козы и даже небольшие бронзовки. А по­том улетали сквозь колючую проволоку ограды — и как я им завидовал!
Порою в барак залетали слепни — здо­ровенные глазастые мухи, те самые, ко­торые донимают на пастбищах коров и лошадей. Как-то я привязал такому слеп­ню за ногу длинную нитку, но непрочно, на один узелок — чтобы вскоре развяза­лась. Другой же конец нити привязал к сделанному мною бумажному легкому са­молетику. Был солнечный день. Слепень взлетел, но, почувствовав сзади груз, сде­лал с натугой пару кругов; а потом по­летел прямо, буксируя мой нехитрый ле­тательный аппарат. А впереди по курсу — вышка с часовым... Он глазел в другую сторону; но вот белый махонький планер, ярко освещенный солнцем, начал набирать высоту — это мой живой «бук­сир» решил перевалить через ограду — и привлек внимание человека с винтовкой.
И серая длинная нитка, и землистого цвета слепень, при столь быстром движе­нии, конечно, не были видны охраннику на фоне широкой, тоже серой, полосы за­претной зоны у забора, — а вот белый «самолетик» летел будто бы сам, набирая высоту и как-то «разумно» поворачивая то вправо, то влево.
Тут надо сказать, что попытки пере­бросить за зону записку с камешком стро­жайшим образом наказывались — пятнад­цатью сутками карцера, а то и добавкой срока, и часовые имели насчет этого спе­циальную инструкцию — глядеть в оба. А тут не то что записка с камнем, а явно рукодельный бумажный планер улетает — из лагеря! — не то кем-то ведомый, не то управляемый на расстоянии, а в нем, поди, записка, а может, что и похлеще (а был он просто из белой бумажки).
Часовой вытаращил глаза, передернул затвор винтовки; самолет как бы в ответ на это резко свернул в сторону, возвра­щаясь в лагерь, но затем сделал крутой вираж, и, огибая вышку уже справа, пе­ревалил через забор на ту сторону — на волю. Солдат вскинул винтовку, — а я гляжу издали и думаю: неужто стрелять станет? За ложную тревогу однако не по­хвалят, особенно за стрельбу в противо­положную от лагеря сторону — а там их казармы, штаб, офицерские дома...
Охранник, стуча сапогами по деревян­ному полу вышки, заметался из угла в угол: что делать? Схватив телефонную трубку, начал было вопить в нее что-то нечленораздельное, как вдруг самолет опять повернул и пошел прямо на него... Служака оцепенел; бросив трубку, снова вскинул к плечу винтовку, но ствол в его дрожащих руках ходил ходуном...
И далась же моему бедолаге-слепню эта вышка!


<< Предыдущая

стр. 5
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>