<< Предыдущая

стр. 8
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

И вот в один прекрасный день, отпра-


* Увы, в начале мая 1990 года из Кулундинских степей через Новосибирск два дня катила мощная пыльная буря...
































По контурам давно снесенного человеческого жилища успели вырасти березы...
вившись на природу всей семьей, вчетве­ром — а это делали очень часто, совмещая дела энтомологические со сбором грибов и ягод, — мы набрели на Лесочек, доста­точно богатый всем перечисленным, очень уютный и живописный.
Его координаты: шесть километров от Исилькуля на запад вдоль железной до­роги, а там, где под ее полотном устроен тоннельчик для проезда или стока вод — мы его звали Мостик, — свернуть налево, на юг; пройти лесопосадку, затем лес, огибая его слева, а потом, прямиком через поле, еще километр — и придете в наш Лесочек.
Тогда здесь было три небольших, но уютных полянки: они были защищены от ветра и в то же время — «с видом» на дальние дали. Лесочек состоял главным образом из берез, осинок, ивовых кустов, мелких порослей шиповника и разнооб­разных трав на опушках и полянках, ко­торые, судя по всему, не косили, либо косили очень редко — для этого они были слишком малы, кочковаты и с кустами.
На восточной полянке были две старые оплывшие ямы, поросшие по краям бере­зами. Ямы имели прямоугольные очертания, и это означало, что лет двадцать, а может, пятьдесят тому назад, здесь находились две землянки: жилая, о чем говорили следы сеней, и хозяйственная. В нескольких шагах от них, на другой стороне полянки — большая ок­руглых очертаний яма (остатки давно обва­лившегося колодца). Кто здесь жил, чем за­нимался, куда делся? Глядя на руины или на такие вот следы человечьих жилищ, я всегда думаю: продолжается ли идущая от­сюда, из этой точки Земли, цепь потомков-поколений? Где эти люди сейчас? Что они делают? Очень жаль, что они наверняка не знают о прапрародине своих предков; а может быть, именно здесь прервался чей-то род, и остались лишь безмолвные оплывшие следы в земле; но все равно эти люди прожили здесь не зря — хотя бы потому, что не испортили природу, а эти березы поселились именно по контурам бывших землянок.
Особенно много тут было муравьиных жилищ разных форм и размеров — кро­хотных «земляночек», небольших «домов», крупных «дворцов» и «городов»; случилось так, что на небольшой территории менее трех гектаров бок о бок обитали по мень­шей мере пятнадцать различных видов — настоящее Муравьиное Царство!
Самыми многочисленными — во всяком случае на первый взгляд — были неболь­шие темные мураши, носящие латинское название Лазиус нигер — интереснейшие смышленые существа со сложной, своеоб­разной жизнью; именно отсюда я осторож­но брал «отводки» их семей домой, и жили они у меня по многу лет, удивляя и вос­хищая моих гостей своими повадками, дружбой и сообразительностью; они бегали у нас через всю комнату по бечевке, под­вешенной под потолком, и все это подроб­но описано в моей книге «Тайны мира насекомых», вышедшей в Новосибирске в 1990 году.
В шестидесятые годы я сделал телепе­редачу об этих удивительных созданиях на своих же рисунках, которую показал в Омске и Воронеже; часть рисунков к ней — на соседних страницах.
Лесочек открывал мне и сынишке Сере­же новые и новые тайны. Он стал как бы нашей постоянной энтомологической лабо-















Весною
на иве-краснотале: степной шмель, пчела Андрена, лимонница, траурница.
раторией на открытом воздухе; восемь ки­лометров — отличное расстояние для ходь­бы и для того, чтобы не очень мешали посторонние. Оказалось, что Лесочек на­ходится на границе земель Сибирской опытной станции масличных культур и Комсомольского отделения совхоза «Лес­ной», а вот как его «застолбить», чтобы навсегда сохранить эту Страну Насеко­мых,— я не имел ни малейшего понятия. А так надо было сделать хотя бы потому, что ивовые кусты у его юго-восточного края, привлекавшие каждую весну вели­кое множество разнообразных диких пче­лок, шмелей, бабочек, кто-то безжалостно вырубал на плетни или метлы; правда, за лето эти чрезвычайно живучие растения спешно восстанавливали уничтоженное и следующей весною светились новыми сот­нями пушистых фонариков-сережек с гу­дящими возле них шмелями и пчелами...
Потребовалось снять, возможно, более точный план Лесочка. Легче всего это было бы сделать сверху, поднявшись над Лесо­чком и сфотографировав его контуры, кусты и поляны. Но насколько это легко могло получиться во сне (я до сих пор свободно «летаю» во сне, поднимаясь иногда чуть ли не к облакам), настолько трудно это было осуществить наяву. Поднять фотоап­парат на воздушном змее? Ведь в детстве, в Симферополе, я змеев этих переделал немало, притом всяких форм и конструк­ций, но единственная моя камера «Фото­кор» была для этого тяжела, и угол съемок был у нее невелик, да и мало ли что, спикирует мой змей, и аппарату — каюк...
Воздушный шар для такой аэрофото­съемки был бы лучшим средством, но сма­стерить такое мне не по силам, а сделай, пусть маленький, лишь бы поднял фото­камеру — не оберешься беды: в те годы любые съемки с мало-мальской высоты строго-настрого карались. Помнится, мы с учениками художественной школы при­строились делать набросочки и этюды с пешеходного мостка, построенного над же­лезной дорогой — ой, что тут было! При­бежали работники вокзала, железнодорож­ные милиционеры, прогнали нас, отобрав рисунки,— оказывается, мы совершали по­кушение на государственную тайну...
Это сейчас пролети над Лесочком на дельтаплане, монгольфьере или на чем ином, снимай в свое удовольствие, и никто тебе ничего не скажет. А тогда, особенно после «полетов» во сне, я очень серьезно думал, как бы все-таки хоть один-единст-

венный раз преодолев законы земного тя­готения, воспарить над Лесочком, сделать над ним хотя бы пару кругов, и «щелк­нуть» его пусть даже с небольшой высо­ты...
Сейчас говорят и порой мелькает в пе­чати, что некими «психогенными трени­ровками» можно этого достичь и что за океаном есть то ли школа, то ли курсы левитации, причем платные и весьма до­рогие (левитация — «взлет» вверх чело­века по его собственному желанию без известных технических приспособлений). Грешным делом, я в это не верю: без техники не полегчаешь ни на грамм; впро­чем, по этой части есть у меня любопыт­ные находки, о которых расскажу в по­следующих главах.
Мне не оставалось ничего иного, как произвести обычную топографическую съемку нашего Лесочка. Без геодезических инструментов на это ушло три дня; рас­стояния я мерил шагами, пройдя по каж­дому намеченному отрезку не менее трех раз, а потом перевел их в метры, углы же не мерил, а просто чертил на план­шете; в опорных точках вокруг Лесочка вместо вешек-пикетов ставил Сережу и Олю, и пятиугольник, построенный нами вокруг Лесочка, сошелся на плане наи­лучшим образом, с точностью до полумет­ра. Перпендикулярно сторонам этого пя­тиугольника отмерил по нескольку рассто­яний до опушек Лесочка, и нанес эти точки на уменьшенную в масштабе схему; остальные подробности — «опорные» де­ревья, изгибы контуров, тропинки, кусты, муравейники изобразить теперь было со­всем уж нетрудно.
И тут произошло нечто чудесное, чего я не могу объяснить до сих пор. Мой крохотный сибирский Лесочек с абсолютной точностью и с полным совпадением отно­сительных масштабов повторил контуры — и не только контуры — огромного, дале­кого отсюда континента — Африки!
Ничего не подгоняя и не натягивая, я привел к одному размеру карту Африки и план моего Лесочка — они невероятным, необъяснимым образом совпали один к од­ному! Пострадали только «Эфиопия» и «Сомали» — «Абиссинский Рог»: он так выдавался в поле, что его перепахали, причем, судя по всему, не так и давно, все же остальное было нетронутым. Мало того, звериные тропки, которыми мы поль­зовались, в точности пролегали по «рус­лам» рек — Оранжевой, Конго, Замбези, Нила; озеро Чад являло собой уже упо­мянутый водоемчик на месте старого ко­лодца... Правда, на территории «Сахары» рос березовый лес — не совсем обычный, об этом речь впереди, зато за «Мозамбик-ским проливом», как влитые в карту, рас­положились и «Коморские Острова», и сам «Мадагаскар» — те самые заросли ивняка, которые рубили на дворницкие метлы.
Удивительным и не менее невероятным было и то, что и Африка, и это умень­шенное по длине в 28 тысяч раз ее «по­добие» располагались относительно стран света абсолютно одинаково, параллельно друг другу: Мыс Доброй Надежды был и у меня расположен на самом юге колка...
Места обитания всех насекомых, на­блюдавшихся нами в Лесочке, если б я нанес их на план, сделали бы его пере­груженным и малопонятным. Поэтому я обозначаю только муравейники, и то ис­ключая мелкие, зарождающиеся; всего на плане Лесочка восемьдесят четыре средних и крупных гнезда муравьев, принадлежа­щих к тринадцати видам, четырем родам и двум семействам «по состоянию» на ко­нец пятидесятых — начало шестидесятых годов.
Города муравьев Лазиус нигер — вы­сокие, до полуметра, плотные кочки пра­вильной формы, поросшие травкой — рас­полагались главным образом на восточной поляне,— то бишь на территории «Конго», «Центральной Африки».
Их было здесь четырнадцать, включая Руины и берега «озера Чад»; два разме­щались в «Мозамбике», два — в «Ниге­рии», один — в «Марокко».
На их описании я останавливаться не буду: мы ведь договорились, что вы про­чтете про этих интереснейших муравьи­шек в другой моей книге.
А вот ближайшие их родственники — желтые дерновые муравьи Лазиус флявус — тоже расселились по всему «континен­ту», сконцентрировавшись, главным обра­зом, в «Ливии», «Судане», «Мозамбике» и



Одна из заставок к телепередаче о муравьях, отчеканенная
в металле.

«Габоне». Они мирно соседствовали с му­равьями других видов — и с большими хищными формиками, и с крохотными злю­щими мирмиками — например, на «острове Фернандо-По», что в «Гвинейском заливе», бывшем, по сути дела, одним «тройствен­ным» муравейником — федерацией.
Но всего более им полюбился «Каме­рун»,— то есть западная полянка. Здесь их было двенадцать — мощных, тоже по­луметровых в высоту, дворцов, но более широких в основании и с гораздо более прочными стенками; многие были покрыты сочно-зеленой кровлей из живого мха, и их тоже пронизывали живые дикие злаки, игравшие роль не только строительной ар­матуры. На корнях этих злаков, в малень­ких, аккуратно отделанных муравьями ка­морках, группами и в одиночку распола­гались тли — тоже желтые, в точности под цвет своих хозяев-муравьишек; длин­ные хоботки тлей прочно сидели в толще корня, а брюшко, огромное, круглое-круг­лое, делало этих странных насекомых, ни­когда не видящих света, похожими, на первый взгляд, на какие-то клубеньки или галлы* на корнях растений. Тли эти вы­деляли сладкий сок, служащий лазиусам и их потомству, сколько я тут их ни наблюдал, главной, а большей частью — единственной пищей, поэтому муравьи не­обыкновенно бережно обращались со сво­ими подземными дойными стадами и с каждой «коровушкой» в отдельности: об­лизывали их, гладили; расширяли и шту­катурили их подземные хлева.
Желтые лазиусы редко когда появля­лись на поверхности, и мне был странен их аскетичный, сугубо подземный образ жизни. Именно потому они были светлы­ми, что развивались не видя солнца. Пиг­ментная окраска, как известно, отсутству­ет у всех животных, обитающих в пеще­рах, — земноводных, членистоногих, чер­вей: она им попросту не нужна. По этой же причине и тли, которых воспитывали лазиусы на корнях трав, были совсем «не-тлиного» цвета: те виды тлей, что живут на растениях, окрашены в покровительст­венный цвет — зеленый, черный, серый, синий, как ветка или лист, где они оби­тают, — чтоб их не заметили хищники. А вот этим толстым муравьиным «коро­вушкам», что на рисунке, прятаться было не от кого...
Любопытно еще и вот что. Муравьи, обслуживающие тлей, самку-родоначаль­ницу, яйца, личинок и куколок, были го­раздо более светлыми, чем их же братья, находящиеся в верхних комнатах дворца, которые имели цвет коричневато-желтый. При повреждении муравейника или любой другой внешней тревоге ни один из тех,


* Галлы — опухолевидные образования, иногда причудливых форм и окрасок, образуемые некото­рыми насекомыми на растениях для питания и за­щиты своего потомства.




Некоторые муравьи Лесочка: Кампонотус красногрудый, Кампонотус черный, Фбрмика руфа (рыжий лесной), Формика фуска (бурый лесной), Формика сангвинея (кроваво-красный), Лазиус фулигинозус («чернейший»), Лазиус нигер (черный), Лазиус флявус (желтый).
«глубинных» светлых муравьев не пока­зывался на свет, выбегали лишь темно-желтые «верхние». Мы нередко клали на муравейник желтых лазиусов кусочек са­хару, смоченный водою из фляжки, — через несколько минут его облепляли десятки подземных жителей, но среди них — ни одного «глубинного». Это не значило, что им не перепадало нашего угощения: у муравьев всех видов сущест­вует жесткое и незыблемое правило, на­званное учеными трофаллаксисом: через регулярные промежутки времени каждый муравей обязан, независимо от того, сыт он или голоден, обменяться пищей с товари­щем «из уст в уста» — либо передать ему часть содержимого своего желудка, либо получить от него, либо, если они одина­ково «заправлены», перекачать пищевую жидкость туда-сюда для ее смешения.
Так поддерживается в муравейниках не только абсолютно одинаковая степень сы­тости (или голода, смотря по обстоятель­ствам) всех членов муравьиной общины: с пищей передается разнообразная и слож­нейшая информация, закодированная в молекулах веществ, которые вырабатыва­ются специальными железами в муравьи­ном организме и тут же добавляются в содержимое всех желудков муравьиной семьи.
И заправившиеся сладким сахарным сиропом муравьи-фуражиры, отдав в глу­бине гнезда свою сладкую добычу товари­щам, быстро вылезали наверх и вновь при­падали к гостинцу...
Особенно они полюбили пчелиный мед. Наполненная им пластиковая крышечка объемом в половину чайной ложки опу­стошалась через полчаса. И мы сделали такой опыт: каждый раз эту медовую ми­сочку отодвигали сантиметра на три. Через неделю здесь можно было видеть совер­шенно необычную для желтых лазиусов картину: между муравейником и «столо­вой» протянулся трехметровый, как бы шевелящийся светло-желтый шнурок, вью­щийся между травами. Идущие назад му­равьи влачили толстые-претолстые брюш­ки-цистерны, наполненные медом так, что хитиновые сегменты разошлись, а соеди­няющая их прозрачная пленка была рас­тянута до отказа.
Когда плошка с медом не выставлялась, вся трехметровая муравьиная магистраль была пуста. И вновь — чудеса, тайну которых я не раскрыл и по сей день. Ни в «столовой», ни на трассе, ни на повер­хности муравейника нет ни одного лази-уса. Ставим плошечку с медом — минут через пять к ней уверенно потянулся жел­тый шевелящийся «шнурок» подземных фуражиров. Как муравьи узнали, что мы принесли мед?
По запаху? Нет, не проходит такое объяснение: столь же бойко они бежали к тщательно отмытой от меда плошке, на­полненной раствором сахара. А вот когда мы выставляли пустую сухую посудинку, муравьи не посылали к ней разом весь «обоз», направляли лишь нескольких раз­ведчиков. А когда те возвращались, — муравьи все до одного прятались в своей земляной крепости.
Разведчики высылались в «столовую» даже тогда, когда мы клали туда просто щепочку или комочек земли.
Тем более непонятна эта муравьиная телепатия, что желтые лазиусы, сколько





Именно
на этой поляне близ Исилькуля я впервые познакомился с фулигинозусами в 1941 году Семья жива до сих пор!
мне ни приходилось наблюдать их в при­роде, никогда не устраивают таких вот узких надземных дорожек, как муравьи многих других видов, особенно в сторону «тлиных пастбищ» на кустах или деревьях.
И совсем запутали меня желтые лази-усы, когда я сделал так: прервал их «снаб­жение» на две недели, после чего поставил плошечку с медом на старое место. Увы, за весь день — ни одного муравьишки, кроме черных лазиусов и мирмик, обитав­ших в противоположной стороне в лесу. А когда повторил прежнее обучение с ото­двиганием посудинки — телепатия лази-усов проявилась в точности в прежнем виде.
И еще: муравьи этого же вида — Ла-зиус флявус, обитавшие под ивовым кус­том на краю поляны «Мозамбик», подо­бному обучению не поддались, и даже коротенькой трассы устраивать не стали. Вообще, я давно подметил, что у муравьев даже одного и того же вида — семья семье рознь: в каких-то тонкостях поведения, привычках, «чертах характера». Но изу­чать телепатические способности семей желтых лазиусов, населявших поляну «Ка­мерун», у меня не хватило времени: на­ступила осень.
Остается добавить, что содержать жел­тых лазиусов в домашней лаборатории не очень интересно — из-за их скрытности и «подземности». Подолгу они дома не живут — ни в специальных садках, ни в горшках, куда я помещал прямо в поле небольшие муравьиные кочки с корнями и грунтом, — от силы два года. По-види­мому, их основных кормилиц — корневых тлей — не устраивало состояние степных злаков, перенесенных на подоконник, а сахарные и прочие мои сиропы не содер­жали нужных для их размножения ве­ществ.
Лазиус филигинозус — таково латин­ское название еще одного вида лазиусов, означающее «черный как сажа», в отличие от «нигер», что переводится как просто «черный». Некоторые энтомологи зовут их то «пахучими муравьями», то «малыми муравьями-древоточцами», — будем их тут звать просто фулигинозусами.
В те годы фулигинозусы жили в Лесо­чке только в районе «Драконовых гор»: три близко расположенных семьи, и мно­гочисленные галереи их гнезд были напо­ловину выточены в старых пнях, наполо­вину — в земляных плотных куполах, надстроенных муравьями над деревянными нижними этажами.
С муравьями этого вида у меня была давняя-предавняя дружба, она описана в книге «Тайны мира насекомых». В сорок первом году я впервые увидел их дорожку в Питомнике, и поначалу замерло сердце: показалось, что это жнецы, что жили в моем крымском Дворе. Такие же нетороп­ливые, черные, блестящие... Нагнувшись, понял, что обознался, и горько расстроил­ся. Но что-то вернуло меня к их дорожке, и началась наша многолетняя с ними дружба.
Фулигинозусы те живы и сейчас, гнездо их — под корнями старой березы; как ни пытались их люди извести — видите ли, беспокоят усевшихся под дерево! — семья их жива и дружна, и существует уже при мне полвека, да и до меня не знаю сколь­ко, во всяком случае березе той тогда было не менее двух десятков лет*.
Фулигинозусы заметно крупнее своих собратьев-лазиусов, очень черны и блестя­щи, будто покрыты лаком. Кормятся в основном тлиным «сиропом», и дороги их, ведущие от гнезд до растений с тлями, иногда протянуты на многие десятки мет­ров, причем неторопливые эти муравьи, поблескивая крохотными отраженьицами солнца на своих смоляно-черных брюшках и головках, предпочитают ходить очень узкими колоннами из года в год строго по одному и тому же месту.
А держал я их дома вот в таком жи­лище, со спиральной дорожкой из толстой бумаги, которая вела к кормушке, нахо­дящейся на высоте одного метра от их жилья.
...Брожу по «Танзании» и «Замбии» — собираю для гербария листья земляники и шиповника с вырезками, сделанными пчелами-мегахилами. Нагнулся, чтобы со-

* 1995 год: «Старая полянка» именно с этой муравьиной древней семьей взята в Питомнике под официальную охрану в составе Памятника Природы «Реликтовая степь» общей площадью 90 гектаров. А поблизости работает Дом Природы, начало которому положила в 1994 году моя художественно-экологи­ческая выставка...




Кормлю муравьишек рвать листочек земляники, и вижу: ши-
сиропом... рокая колонна рыжих лесных муравьев
вьется по земле меж растений. Те, что бегут на юг — пустые, но какие-то воз­бужденные, торопливые; идущие на се­вер — тащат по белому кокону с куколкой. Переселяются... Знакомая картина, не бу­ду мешать.
Но все-таки: почему они так беспокой­ны? Надо проверить на всякий случай — мало ли чего. Иду по лесу рядом с му­равьиной колонной на север. Носильщики коконов тоже явно торопятся, а оболочки некоторых коконов изрядно помяты. В чем же дело?
Мы миновали местность «Килиманджа­ро» — единственный, пожалуй, пункт в Лесочке, не обозначенный природой ничем приметным, поэтому мы там когда-то сло­жили в кучу несколько старых трухлявых обрубков. Сразу за «Угандой» лес кончал­ся, и мы с муравьями вышли на просторы «Кении». Муравьиная трасса вела к зна­комому, уже обозначенному на карте жи­лищу рыжих лесных муравьев, облюбовав­ших край одной из Руин. Я не хотел поначалу наносить это гнездо на карту: молодое, наверное, еще малочисленное — нет надземного купола из веточек, только дырочки в земле, — но все же обозначил его, так как на поверку семья оказалась весьма «людной».
Сюда, именно в эти дырочки на гребне у склона — а дырочек было три — и влекли своих неродившихся еще брати­шек-соплеменников рыжие охотники. А из входов выбегали уже освободившиеся но­сильщики и вливались в поток бегущих туда, к коконам...
Не иначе как с тем их муравейником —
но почему у меня на карте его нет? —
Внутри случилась беда, и пришлось срочно спасать
муравейника формик. детишек. И ведь это далеко — я натолк-

нулся на тревожную муравьиную дорогу не менее чем в семидесяти метрах отсюда! Придется идти на место беды.
Трасса меня вывела к старому полу­сгнившему пню, находившемуся у тропин­ки «река Замбези», обозначенному мною как жилище никаких не рыжих, а муравь­ев вида Формика фуска. Фуска означает в переводе темный, смуглый, чернова­тый, — оно и соответствует цвету этого муравья, почти черного, но с тускловатым оттенком. Принадлежат фуски к тому же роду Формика, к которому относятся из­вестные всем рыжие лесные муравьи Фор-мика руфа, да и форма тела у них та же. А отличаются фуски от них, кроме цвета, чуть более мелким ростом и тем, что не строят куполов, выбирая мертвые деревья, где обитают под корой, и миролюбивым образом жизни: фуски не хищники, а на­стоящие санитары, и предпочитают мерт­вых насекомых живым.
У входа в древесное жилище фусок творилось что-то невообразимое. По не­скольку муравьев — и рыжих, и фу-сок — ухватив челюстями кокон, тянули его в разные стороны; кто-то затаскивал измятый кокон в гнездо; кто-то вытаски­вал кокон и, минуя дерущихся, вливался в колонну, спешащую туда, за «Килиманд­жаро»...
Рыжие грабят фусок! Отнимают у них коконы — и утаскивают к себе! Да видано ли такое?
А война продолжалась: рыжие, несмотря на отчаянное сопротивление фусок, насе­дали, прорываясь в глубь гнезда, и выби­рались оттуда с трофеями. Что случилось с рыжими — бессовестнейший грабеж сре­ди бела дня! Однако, приглядевшись, я убедился: сражение не было кровопролит­ным, нигде не было видно ни одного му­равьиного трупа, ни единой оторванной ноги или усика.
А через полчаса все внезапно прекра­тилось. Бедолаги-фуски скрылись в своем бревне и, конечно, наводили там порядок, а рыжие бандиты — в ста пятидесяти метрах отсюда! — как ни в чем не бывало ползали у своих входов, подправляли со­ломинки-травинки, другие направлялись, как и раньше, к ближнему кусту доить тлей, сидящих на черешках листьев.
Однако — стоп! Почему среди колонны дояров затесался муравей Формика фуска, идет вместе с рыжими к кусту, и никто его не кусает и не гонит прочь? А вот еще один, еще и еще... А вот муравьишко совсем другого вида, тоже из формик, но серовато-рыжий, как бы с сединой, и ро­стом меньше рыжего — как Фуска. А рыжие — если приглядеться — тоже как бы не совсем обычные, чуточку, что ли, покрупнее, да и тут, на спокойной «мо­лочной» дороге, все еще порывисты и рез­ки в движениях?
И вообще: что все это значит? Я взял одного рыжего с собой. А дома, тщательно «прогнав» его по определителю, узнал, что это вовсе никакой не рыжий,



















































Фуска и сангвинея «взаимоугощаются».

то есть не Формика руфа, а кроваво-красный муравей, по латыни Формика сангвинея (сангвина — кровь), хотя цвет у них почти одинаков...
Отличие же заключалось вот в чем. Передний край головы — наличник — у сангвиней не клином, как у собратьев, а с небольшой выемкой. Уже после, во вре­мя специальных наблюдений за набегами сангвиней на другие муравейники, я убе­дился, что для дальнейшей транспортиров­ки украденного кокона и сохранения его содержимого живым нужна удобная и в то же время крепкая хватка. На рисунке показано, что именно выемчатый налич­ник обеспечивает более плотный и без­опасный для куколки захват несомого ко­кона: этой же цели служит и ряд упругих волосков по краю «транспортной» выемки.
Муравей этот, как оказалось, вообще не строит высоких куполов в глубине леса: большей частью подземные жилища его располагаются на хорошо освещенных сол­нцем местах — полянах и лесных опуш­ках. Вход в гнездо иногда окружен не­большой плоской насыпью, иногда, как в Лесочке — без нее; конус вообще очень редок. Входов часто бывает несколько, причем порой они располагаются на зна­чительном удалении друг от друга. Иногда этот муравей гнездится в старых пнях или под камнями. Ну и движения у него, как вы уже знаете, более резки и порывисты, чем у собратьев.
А фусок и других небольших муравьев из рода Формика, чьи коконы они воруют, сангвиней, как считают энтомологи, ис­пользуют в виде рабов... Действительно, на первый взгляд все это как-то нехорошо: кроваво-красные рабовладельцы-бандиты, чернокожие невольники-фуски... Как тут не провести аналогию с мрачными эпоха­ми человеческой истории?
Но это, как я убедился, совсем не так. А тонкий знаток муравьиной жизни про­фессор П. И. Мариковский в своих науч­ных трудах называет «рабов» более верно — помощниками. В самом деле, какие же это рабы, если они работают наравне с хозяевами не только в гнезде, но и вместе с ними на воле занимаются охотой и фура­жировкой, в том числе доением тлей? Ро­дившиеся у сангвиней, они, естественно, считают их муравейник своим родным до­мом и никуда не собираются отсюда уди­рать: им живется и работается тут очень хорошо. Между сангвинеями и помощни­ками вовсю идет обмен пищей — трофал-лаксис, они защищают друг друга, чистят, гладят... А то, что помощник, не оставив потомства, умер тут от старости — такая же точно судьба его ожидала бы и там, в гнезде своего вида: рабочие муравьи — это недоразвитые самки и никакого по­томства после себя не оставляют; лишь в редчайших случаях, если погибнет самка-родоначальница, ее обязанности частично берет на себя один из рабочих, которого избирает осиротевшая семья, дает ему осо­бый «царский» корм, и заметно пополнев­ший рабочий начинает... откладывать яйца. Но поскольку яйца те неоплодотво-ренные, то из них выходят одни лишь крылатые самцы. Это явление знакомо и пчеловодам, и такую «лжесамку» они на­зывают трутовкой: она производит только трутней...
И еще вспомним: изъятие куколок сан-гвинеями происходит без телесных по­вреждений муравьев-хозяев гнезда, где произошел «набор помощников». Точка зрения П. И. Мариковского подтвержда­ется и тем замечательным обстоятельст­вом, что в больших, многолетних мура­вейниках сангвиней никаких помощников нет: надобность в подсобных рабочих и внутригнездовых няньках и кормилицах начисто отпадает, когда семья наберет си­лу. Не подтвердились «сугубо рабовладель­ческие» привычки сангвиней и в моем опыте: после соединения двух лаборатор­ных гнезд сангвиней и фусок пешеходным мостиком сначала все шло вроде бы по графику: разведка, нападение, грабеж, уволакивание коконов домой, но там, увы, они были тотчас вскрыты, а их содержимое быстро... съедено.
Не припомню, чтобы плантаторы-рабо­владельцы поступали таким вот образом...
Примечательна у кроваво-красных се­зонная смена жилищ: осенью муравьи не­редко переселяются в другие, резервные, «зимние» муравейники. А просыпаются сангвиней после зимней спячки на не­сколько дней позднее рыжих.































Муравьи-«таксисты» за работой.
Иногда удается видеть, как муравьи перетаскивают в жвалах взрослых своих собратьев из гнезда в гнездо, отстоящие друг от друга на много метров. Это про­исходит обмен жителями — еще одна ин­тереснейшая особенность сложной обще­ственной организации некоторых муравьев из рода Формика. Несущий держит това­рища за челюсть, тот покорно съежился в шарик и «едет» либо на другое место жительства, либо на объект работ. Я не раз видел, как сангвинеи носили так своих помощников — но ни разу чтоб наоборот: еще один нам урок, преподанный Приро­дой. Нельзя оценивать общественные отношения, политический строй, матери­альное положение, права членов сооб­ществ — насекомьих, человечьих — по одному наблюдению, возбуждающему со­всем неуместные эмоции. А как иначе? Глянул вот так же кто-то, увидел: красные грабят черных, делают из них рабов — уничтожить город красных!
Все Живое требует с нашей стороны прежде всего безусловной охраны, а уж затем — тщательных, беспристрастных на­блюдений. Исключений из этого правила нет.
Описанное гнездо сангвиней имело еще два филиала — зимний и летний; это показано на укрупненном фрагменте пла­на на следующей странице.
Обнаружил я в Лесочке и вторую семью сангвиней, тоже с помощниками — всего лишь в двадцати метрах от гнезда фусок

в «Замбии». Удивительным оказалось то, что набор помощников они производили не в этом гнезде, а совсем в другой сто­роне, в ста пятидесяти метрах на северо-запад — в «Гвинейском заливе». Похоже, сангвинеи стараются набирать помощников из как можно более удаленных гнезд, совер­шенно не трогая ближние. Это подтверж-


далось и тем, что кроме фусок мои сан-гвинеи держали на должности помощников еще два вида формик — поликтену (малый рыжий лесной муравей) и цинерею (пе­пельно-серый); гнезд этих муравьев я за все годы в центральных, южных и вос­точных областях Лесочка так и не нашел, но небольшое количество помощников этих видов мои «кроваво-красные» охотно показывали мне каждый год.
И еще я заметил: когда идет заимст­вование (или набор, или грабеж — ре­шайте сами) коконов сангвинеями, над му­равейником тотчас повисают небольшие наездники, иногда пикирующие вниз, в самую свалку, для откладки яйца. Кому оно предназначено — хозяину или «гос­тю» — я так и не установил. Повадки этого диверсанта белоногого наездника — подробно описаны в книге П. И. Мари-ковского «Маленькие труженики леса», но только по отношению к рыжему лесному муравью Формика руфа.
У меня много лет квартировала неболь­шая семья сангвиней, взятая в другом лесу, с «примесью» малого рыжего — поликтены.



Кроваво-красные
муравьи
(Формика
сангвинея).
Двое несут домой
добычу — жучков,
верхний — почуял
врага
и готов обрызгать его кислотой: правый нижний собрался «доить» тлю.

Искусственный муравейник стоял в даль­нем от окна углу комнаты — подоконник был занят особо светолюбивыми кварти­рантами. Пищей муравьям служили кусоч­ки мяса, медовый раствор, а по праздникам — живые насекомые. Жители этого же муравейника послужили мне натурой для цветного рисунка на обложке журнала «За­щита растений». Изображена часть колон­ны «продотряда» с добычей — листоедом-скрытоглавом и блошкой. А в статье к этому рисунку я писал так: «Кроваво-крас­ный муравей уже обратил на себя внима­ние ученых как энтомофаг, возможно, еще более активный, чем «испытанные» виды Формика. В этом может убедиться каждый, кто бросит у муравейника сангвиней гусе­ницу или другое насекомое. Считанные секунды — и добыча будет облеплена во­инственными, злющими муравьями и через короткое время окажется в гнезде. У «обычных» формик — руфа, пратензис, поликтена — времени на подобную опера­цию уйдет заметно больше: они не столь расторопны. Если сравнить расстояния, пройденные за единицу времени разведчи­ками кроваво-красных и рыжих, то рекорд будет за первыми: они уйдут намного, почти вдвое дальше от гнезда. Поэтому велики и площади, очищаемые этим му­равьем от вредителей. Трудности экспери­ментов по искусственному переселению муравьев Формика сангвинея будут заклю­чаться прежде всего в отсутствии высокого



«Портрет» рыхлого конуса — не обойтись без глубо-
кампонотуса. кого вскрытия муравейника-донора, кото-

<< Предыдущая

стр. 8
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>