<< Предыдущая

стр. 9
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

рый после этого может и погибнуть. Как подготовить, место для новоселов, обяза­тельна ли близость муравейников других формик для вербовки помощников — все это пока что уравнение со многими неиз­вестными, которое предстоит решать экс­периментальным путем только опытным ученым-мирмекологам*. И если удастся приживлять кроваво-красного муравья в садах — но без ущерба природе — он сослужит хорошую службу».
Тогда я еще верил, что биологический метод защиты сельскохозяйственных куль­тур от вредителей с помощью насекомых-энтомофагов будет усиленно изучаться и получит широкое развитие. Но мечта моя, увы, не сбылась: биометод такого рода был отнесен к «экстенсивным», то есть мед­ленным и плохим технологиям, а зеленая улица была дана — это случилось в 1985 году — интенсивным химическим методам защиты растений, губящим порой все жи­вое без разбору, да и нередко травящим наши же продукты.
Когда же, наконец, мы поумнеем?
Кое-где по уцелевшим от плуга закра­инам Лесочка в плотной непаханой почве виднелись очень круглые, будто высвер­ленные сверлом, отверстия — диаметром от четырех до шести миллиметров; зем­ляных отвалов, как это бывает у подземно гнездящихся одиночных пчел, возле этих дырочек не было. Каждую норку окружала ровная гладкая площадка, по краям кото­рой виднелись сухие останки разных на­секомых. Стало быть, в норках скрывались какие-то хищники вроде тарантулов, но уж очень не походили эти маленькие нор­ки в плотной почве на паучиные.
Хозяев норок не было заметно: может быть, они охотились только ночью? Но откуда тогда среди остатков этих жертв сухие трупики муравьев — муравьи-то ночью сидят дома!
* Мирмеколог — энтомолог, изучающий муравьев.





исчезла. Значит, думаю, хозяин ее ли­бо окукливается, либо отложил яйца и выводит детей — иначе незачем запечатываться. Подошел ближе — и посреди знакомой земляной площадочки мгновенно появилось отверстие!
Я отошел и долго смотрел на норку издали. Минут через десять она вновь «ис­чезла»... Поднял я бинокль с насадкой из очковых линз для рассматривания насеко­мых издали — он описан в приложении к главе «Дороги» — и вижу: норка вровень с поверхностью почвы закрыта не землей, а чьей-то широкой головой с торчащими вверх рожками жвал и короткими усика­ми; посреди лба — возвышение, на кото­ром блестят на солнце крохотные бусинки нескольких глаз.
У насекомых большей частью так: два больших фасеточных (многоячеистых) гла­за, а меж ними или чуть сзади — три простых глазка. Три — но не больше: тот же, которого сейчас вижу, демонстрирует мне свою плоскую крепкую голову с не менее чем шестью глазками!
Выходит — паук: у них по восемь таких же вот глаз, направленных в разные сто­роны. Но как-то уж не по-паучьему торчат вверх и острые крючки-хваталки, и усики.



Страничка из моего лабораторного дневника 1968 года.
Пришлось одну норку вскрыть. Она ве­ла глубоко вниз, и я не без труда обна­ружил на ее дне — сантиметров двенад­цать от поверхности — престранное создание, несомненно личинку насекомого, но какого?
Ее облик был совершенно необычен и устрашающ: тело изогнуто крутым двой­ным зигзагом; на спинной части — выступ с двумя прочными коричневыми рожками, направленными вверх; конец брюшка и выпуклая задняя часть спины — утыканы жесткими щетками; голова с переднеспин-кой составила одну общую плоскость, же­сткую и прочную, которая была постав­лена перпендикулярно туловищу, а над всем этим угрожающе выставились два ос­трых рога жвал.
И выходило так: обитательница подзе­мелья, прочно упершись в стенки своего колодца концом брюшка и крючками спинного выступа, запирала вход в норку щитом, состоящим из головы и передне-спинки, и глазела в оба во все стороны в ожидании своей жертвы. Точнее, не в оба, а в шестеро: глаз у нее оказалось шесть штук. И выяснилось, что это была личинка жука-скакуна — родственника жужелиц, длинноногого красавца, совсем не похоже­го на это вот подземное страшилище.
Повадки взрослых скакунов я знал хо­рошо: быстрые бегуны и отличные летуны, они не подпускали меня с сачком ближе чем на пять метров. Они были «свобод­ными охотниками» — ловили не таясь всякую живность своими мощными круп-нозубыми жвалами, благородно украшен­ными эмалево-белой полосой. Верх их тела был окрашен либо в матово-зеленый, «с искрою», цвет, либо был пятнистым — в зависимости от вида; низ же туловища вместе с длинными сильными ногами бле­стяще сиял рубином, изумрудом, кобаль­том — словом, всеми цветами радуги. И очень выразительными были два огромных выпуклых фасетчатых глаза, способных замечать издали и мелкую добычу, и опас­ность вроде такого вот энтомолога с сач­ком: скакун мгновенно срывался и улетал за пяток-другой метров, да не куда-нибудь вбок, а только вдоль той самой тропки или межи, по которой я шел, дразня меня подобным образом иногда с километр; столь быстрого раскрывания надкрыльев и крыльев для полета я не знаю ни у какого другого жука.
Я добыл еще две личинки и посадил их в таз с землей. Но делать норки в

рыхлой почве они наотрез отказались, объ­явив в знак протеста полную голодовку. Пришлось удовлетворить их законное тре­бование и отнести в Лесочек на их родину, где они сделали бы себе новые норки. Мне не оставалось ничего иного, как для про­должения исследований вырезать там же несколько монолитов с обитаемыми нор­ками личинок скакунов, и я немало по­потел: твердый как камень, сероватый суг­линок очень плохо поддавался топорику и ножу.

Несколько дней хищницы отсиживались в глубине своих колодцев, перемещенных из Лесочка на подоконник. Неужели и эти забастовали? Но через неделю все личинки все-таки встали на свои посты, плотно закрыв свои норки голово-спинками и вы­ставив наверх острые жвалы, усики, щу­пики и глаза, направленные во все сто­роны света. При моем приближении ли­чинки мгновенно прятались, и мне при­шлось поломать голову, как сделать, чтобы вблизи норки передвигалось насекомое-жертва: неподвижные объекты их не ин­тересовали.
И тогда происходило нечто удивитель­ное. Проползает гусеничка или травяной клопик сантиметрах в трех от норки — вдруг громкий резкий щелчок, и насеко­мого нет — оно уже там, в норке... Бросок настолько быстр, что ничего и не видишь, кроме мгновенного исчезновения бедняги, да лишь сухой щелчок слышен — и все. Такого в природе я больше нигде не видел, лишь на телевидении и в кино возможны подобные фокусы.
Личинка же поступает так: заметив, в каком секторе движется жертва, повора­чивается вдоль вертикальной оси к ней не передом, а спиною; подбежало насекомое поближе, и хищница, плотно вонзив спин­ные крючья в стенку колодца, выбрасы­вает наружу сильно вытянутую переднюю часть туловища, изгибая его назад напо­добие полусальто, хватает добычу острыми жвалами, не теряя ни на миг из виду — глаза теперь смотрят сверху вниз! — и тут же затаскивает ее в убежище, резко сжав свое тело. Все эти процедуры зани­мают в целом не более 0,05 секунды; иначе человеческий глаз заметил бы хоть какое-то мелькание.
Удалось мне пронаблюдать и за рытьем норки. Личинка, оказывается, делает эту работу повернувшись вниз, загребая землю широкой головой, как скрепером, и упе­ревшись в бока колодца сначала ногами, а затем спинными крючьями; впрочем, этот же спинной горб служит и дополни­тельным ковшом для поднятия на-гора земли из более глубоких горизонтов.
Увеличивая расстояния между норками и движущимися жертвами, — а ими у меня служили ватные шарики на нитке, пропитанные медом, — я установил предел бросков хищниц: он составлял... четыре с половиной сантиметра. Это настолько вы­тягивалась — и лишь передней частью туловища — в общем-то кургузая короткая личинка!

В разгадке этого чуда помогла бы толь­ко сверхскоростная киносъемка.
Личинки скакунов вовсе не были за­страхованы от нападений других члени­стоногих. Одну из них одолевали мелкие клещики — и подвижные, и безногие, не­подвижно к ней присосавшиеся. А в Ле­сочке у гнезд скакунов бегали какие-то насекомые, похожие на муравьев; одного из них охотница схватила, но что-то по­мешало затащить его вглубь, и между на­секомыми началась судорожная борьба, в результате которой на моих глазах личин­ка замерла, а «муравей» стал зачем-то затаскивать свою мучительницу в глубь ее же гнезда.
Это оказалась самка осы-метохи: позво­лив себя схватить, она парализует личинку мгновенным уколом ядовитого жала, а уж потом, в глубине ее колодца, отложит на нее яйцо, из которого выйдет метохина






























А так охотится взрослый скакун.


















Справа — один из обитателей лесочка самец
скортшонницы.
личинка и будет кормиться обездвиженной хищницей. А самцы метох крылаты и из­дали похожи на наездников.
Но по меньшей мере две загадки ли­чинок скакунов я так и не разгадал. Пер­вая из них: куда девается земля, вытол­кнутая этими землекопами при устройст­ве, а затем, по мере роста личинки, при расширении и углублении норки?
И вторая загадка: какова природа щел­чка? Почти всегда бросок хищницы удачен,

и острые жвалы глубоко вонзаются в бока жертвы, нередко мягкой, например, гусе­ницы или моей медовой ватки. Может быть, клацание происходит не снаружи, а в гор­ловине норки по той же причине, по какой хлопает пробка, резко вытащенная из бу­тылки? Но звук броска какой-то уж очень сухой, мгновенный, вроде «выстрела» пас­тушьего бича, кончик которого рассекает воздух со сверхзвуковой скоростью...
Не с такой ли скоростью выбрасывает личинка скакуна свое тело из норки в момент своей невидимой для человеческих глаз охоты?
На западной границе «Центральной Аф­рики» — поросль молодых, до пояса, оси­нок. Здесь из года в год устраивали какие-то странные не то собрания, не то митинги скорпионницы. Этих насекомых я знавал,


в общем-то, давно и «уважал» за их боль­шие, красивые прозрачные крылья с чер­ными пятнами и поперечными полосами, а также за «хвост», который был только у самцов и действительно очень напоминал грозное скорпионово оружие. Будучи пой­манным и взятым в пальцы, самец скор-пионницы поднимал этот страшноватый крюк с толстым баллоном, будто бы на­полненным ядом, и угрожающе им разма­хивал; но я уже знал, что это не более чем мистификация «под скорпиона», ника­кого яда и жала у этого насекомого нет, и что «жало» — всего лишь безобидные специальные щипчики для удерживания брюшка самки.
Но больше всего меня всегда удивляла голова скорпионниц — с длинным, угрюмо вытянутым вниз клювом, точнее, хоботом, из конца которого выступали маленькие, но острые жвалы. От всего облика скор-пионниц веяло чем-то древним, и это было действительно так: они мало в чем изме­нились с каменноугольного периода, то есть за триста миллионов лет.
По литературе скорпионницы питаются только мертвыми насекомыми; осмелюсь дополнить их природное меню цветочным нектаром и пыльцой: не раз хорошо видел, как сидя на лесных цветах и погрузив в их недра свой хобот, эти посланцы давних эпох — а цветковые растения распростра­нились «лишь» сто миллионов лет на­зад — уписывали сладкое содержимое цветков, а для какой цели — узнаете чуть позже. Еще они у меня ели... колбасу, правда, предпочитая вареные сорта коп­ченым.
Однажды самочка-скорпионница отло­жила в маленьком садке яйца; из них вышли крохотные личинки, очень похожие на бабочкиных гусениц: кроме грудных ножек у них были и брюшные. Сходство это еще более усилилось, когда личинки подросли, выискивая себе что-то съестное во влажной лесной подстилке из прелых старых листьев на дне садка.
А собирались взрослые скорпионницы на краю полянки каждый год не для об­мена новостями и не для митинга, а для брачных знакомств — тут был как бы их клуб, который не менял свой адрес не­сколько лет, пока я туда ходил, а может быть, клуб тот «работает» и сейчас.
Именно там, на Пятачке Скорпионниц, я подглядел еще одно чудо Мира Насеко­мых. Самец, подходя к самке, хорохорил­ся, припадая к травинке, и неподражаемо трепетал-вибрировал своими прозрачными, в изящную черную полоску, крыльями. А потом, приблизившись, выдал ей из рото­вой «трубки» ни дать ни взять конфетку-батончик: такой молочно-белый цилиндрик;
по-видимому, очень вкусный, так как са­мочка его тут же съела с аппетитом. Из конического хобота самца выползла точно такая же конфетка — четко обрезанный по торцам белый цилиндрик, и скорпион-ница с удовольствием принялась и за не­го... И так несколько раз, пока я неосто­рожным движением — в ногу пребольно впился рыжий лесной комар Аэдес — не спугнул эту удивительную парочку.
Откуда берутся скорпионичьи конфет­ки? Оказалось, что и грудь, и брюшко самца заполняют трубки, трубы, баллоны специальной конфетной «фабрики», где сначала готовится крем вроде взбитого бе­зе, затем поступает из брюшка в грудку, где крем-полуфабрикат уплотняется в спе­циальной камере; затем материал подается вперед, в голову, и вниз, в канал хобота, где еще более плотно спрессовывается и обретает цилиндрическую форму; в конце хобота специальный острый резачок отде­ляет уже высунувшуюся изо рта точно дозированную порцию от следующей.' В длину каждая такая жемчужная конфетка имела примерно два миллиметра.
Судя по объему всех узлов конфетного цеха, занимавших не менее двух третей общего объема тела, производительность его была очень высокой и длительной.
...На поляне «Танзания», возле пашни, между кустиками типчака и полыни была небольшая плешинка — размером с та­релку, со слоем тонкой земляной пыли, скорее всего небесного происхождения — от весенних пыльных бурь. На таких пы­левых полигончиках я утрами находил следы различных ночных насекомых — цепочки от лапок жужелиц и чернотелок, извилистые борозды личинок жуков-мерт­воедов, мелкие «машинные» строчки ста-филинов, тускляков, бегунчиков.
И вдруг взору предстает нечто неожи­данное и несообразное. В хорошо знакомой мне плешинке кроме следов насекомых — геометрически правильные, глубоко вы­черченные в земляной пыли, концентри­ческие полуокружности: внешняя диамет­ром 18 сантиметров, и внутренняя — в поперечнике 13 сантиметров... Ни одно известное мне животное вычертить такую фигуру, тем более без циркуля, — а дуги окружностей были идеальными — не мог­ло. И люди здесь давно не ходили, да и что, спрашивается, за нужда чертить цир­кулями круги в каком-то лесочке, зате­рявшемся среди далеких полей?
Тогда еще в этих краях никто, включая меня, не слыхивал ни о «летающих та­релках», ни о «гуманоидах-пришельцах». И я долго не мог сообразить: что бы зна­чили эти полукружья, чья это работа?



Жужелицы окраин Лесочка — лебия и тускляк.

...Разгадать загадку помог ветер: два острых листка какого-то злака свесились до земли, касаясь ее концами; порывы вет­ра, прилетающего сюда, за Лесочек, в виде завихрений, поворачивали листочки вокруг оси — стебля, откуда они росли — то по часовой стрелке, то против нее. Раз за

разом листики чертили в пыли дугообраз­ные бороздки, и так до тех пор, пока траншейки эти не углубились миллиметра на три, да еще с заусенцами по бокам — отвальчиками пыли, выбранной травинка­ми из канавки, чем еще более подчерки­валась ее рельефность в невысоком утрен­нем солнце. А «ось» была скрыта листком другого растения — как на рисунке.
Вот и весь секрет...
В глубине северных и западных обла­стей Лесочка — «Сахары», «Нигерии» — почти все березы имели не прямые стволы, а сразу над комлем были зигзагообразно изогнуты; говорят, такое случается, если раньше, во времена их молодости, было здесь болото. В этом ли причина иль нет — судить не берусь; но несмотря на интересные формы стволов, мы почему-то избегали этой рощи. Поначалу я думал, что причина в неуютности этого места, но потом, когда пытался разыскать здесь, в лесной подстилке, маленьких улиток, встречавшихся в других здешних колках, почувствовал что-то «не то»: вроде бы за­ложило уши, ни с того ни с сего закислило во рту, в глазах затуманилось, и голову слегка как бы закружило. Может, чего съел и малость отравился? Нет, ничего такого не ел. Или грипп какой привязался?
Встал, вышел к биваку, что на поляне «Конго», — неприятные ощущения... ис­чезли. Странно! Вошел в Заколдованную Рощу — опять «забарахлили» глаза,

«Заколдованная роща».
уши — в них даже зазвенело! — и опять закислило во рту...
Нагнулся, присел на корточки — ощу­щения усилились. Поднял обломок старой ветки, под который, показалось, заполз кто-то, отвел руку в сторону, а ветка затормозилась — наверное, за паутину за­цепилась. Однако что это? — никакой паутины тут нет; поводил опять палочкой — тормозится... Что за чертовщина такая?
Поднялся, покачал веточкой — ничего; нагнулся, поводил веткой в прежнем ме­сте, у искривленного березового ствола — там, где его изгиб, опять явное «сгуще­ние», или, вернее сказать, «торможение» палочки при ее движении.
«Прозондировал» ствол выше — ничего особенного, лишь там, где он изогнут — снова «потягивание», будто где-то в изгибе ствола заделан магнит, а у меня в руке не ветка, а железный гвоздь. Эти стран­ности «поведения» палочки проявлялись только в двух зонах — в глубине обеих петель, образуемых зигзагообразно изогну­тым стволом.
Проверил «волшебным сучком» другие



















...рогачик
Синодендрон, знаменитый ячеистостью своих покровов. О подобном будет рассказано в главе «Полет».
деревья, — а здесь они почти все были такими — то же самое «магнитообразное» потягивание, да вдобавок какие-то подер­гивания в руке.
Через два дня — это было утро — ничего такого в «Заколдованной роще» я не почувствовал. Через неделю, часов в шесть вечера, странные ощущения пришли снова, даже более сильные: закружилась голова, что-то замерцало в глазах. И вот что я еще установил: именно в этой зоне Лесочка было очень мало насекомых — лишь одно гнездышко муравьев-мирмик на крохотной прогалинке; мураши эти были почему-то вялыми и не защищали свое гнездо.
Наверное, я обнаружил бы тут еще не­мало интересного и важного. Но «Закол­дованную рощу» изучать мне больше не пришлось: большая нагрузка в художест­венной школе, занятия шмелями, органи­зация заказника для насекомых отдалили меня от Лесочка на многие годы. От за­казника это было девять—десять километ­ров. А других «заколдованных» — с зиг­загообразно искривленными березами — рощ в тех краях, увы, не было.
Пишу вот эти строки, и невеселые мыс­ли одолевают меня. Тогда, в Лесочке, я явно столкнулся с чем-то совершенно для меня новым — Неведомым. Но оно выхо­дило за рамки моих занятий... А неуме­ренная страсть к насекомым была у меня столь «узконаправленной», что заглушала все — астрономию, живопись, а тем более Тайну Заколдованной Рощи, отошедшую на третий-четвертый план как не имею­щую отношения к энтомологии, а потом и вовсе забытую.
Как я тогда заблуждался!
И не только тогда: почти каждое лето бываю в Исилькуле, Заказнике, Питомни­ке, подолгу работаю в совхозах — а в Лесочек не иду, хотя в поездках этих я сам себе хозяин и давно понял, что все сущее — изученное и неизученное — вза­имосвязано, и в познании Тайн Природы нет второстепенного — ан нет, категори­чески избегаю даже ловить себя на мысли о походе в Лесочек.









































Цветут березы...
Хотя, наверное, очень многое теряю.
В отличие от непонятных и неприятных свойств Рощи мы почти всегда испытывали в Лесочке нечто интересное, весьма радо­стное, а потому — незабываемое, но, тем не менее, явно иллюзорное, кажущееся.
Самое уютное, веселое и просторное ме­сто в Лесочке — восточная поляна, где-то между «Угандой» и «Озером Чад». Отды­хая, лежишь здесь, смотришь в небо — и чего там только не увидишь! Прямо надо мной, на высоте десятка метров, «токуют» крупные мохнатые мухи-жужжала — от­личные летуны: стоят неподвижно, как вер­толеты, вдруг срываются с места, с огром­ной скоростью уносясь куда-то вдаль и тут же возвращаясь на исходную точку; вот проплыл в вышине на своих широких — белых в черную полоску — крыльях па-русник-подалирий; левее вершины березы

танцует рой комаров-звонцов, а может, да­же ручейников или каких-то маленьких бабочек; вдруг из-за леса вынырнула пара журавлей и низко-низко — так близко я их никогда не видел в полете — прошла над нами, мерно взмахивая широкими крыльями; может быть, они курлыкали, но шум леса, когда на ветру трепещет каждый листок, заглушал эти звуки.
Вообще тихих дней я здесь и не при­помню, — то ли место такое ветренное, то ли так уж совпадало, но Зеленый Шум был неотъемлемой принадлежностью Ле­сочка — кроме разве ранней весны, когда нет еще листьев, да и, наверное, зимы (зимой, правда, я тут не бывал). И мы привыкли к этому Шуму, как привыкаешь к морскому прибою, к звукам улицы, к другим домашним и прочим звукам — полная тишина, вдруг почему-либо насту­пившая, кажется неестественной и даже гнетущей.
Шумят, шумят вот так березы и осины Лесочка, заглушая стрекот кобылок, ще­бетанье птиц, и начинает казаться: кто-то поет человеческим голосом; слов не разо­брать, но мелодию почти улавливаешь — то плавную, распевную, вроде бы в один голос, то вступают еще несколько голосов, подхватывают ее в каком-то сложном, кра­сивом аккорде, но шум берез усилился, мешает уловить песенные переливы и сло­ва; вот вроде опять один голос то ли поет, то ли выговаривает что-то речитативом, ему вторит другой, — но уловить хоть бы одно слово! И вот сквозь Зеленый Шум пробилось слаженное многоголосье припе­ва.
Папа, кто это поет? — спрашивает Сережа.
И ты тоже слышишь? Может, это нам кажется?
Да нет, правда поют, только вот листья шумят, мешают. Кто же это все-таки?
А я, к стыду, и объяснить толком не умею. Знаю, что на многие километры тут
— ни души, и уже было понял, что это у меня звуковая галлюцинация — но как объяснить Сереже, что это нам обоим (!) всего лишь кажется?
С другой стороны Лесочка, все-таки пе­рекрыв Шум, звонко закуковала кукушка; казалось бы, это развеет «звуковые чары»
— нет, уже привычное многоголосье, сразу подстроившись под четкий такт кукушечь­его гонга, еще явственней несет нам из глубин трепещущих на ветру березовых крон и ветвей эту странную, но уже при­вычную, какую-то родную Песню.
Наверное, она и сейчас звучит там, в Лесочке, конечно, уже сильно изменившем­ся, но живом — с его муравьями, скаку-

































Для постамента этой
скульптурной группы отлично подошел кусок... каменного угля.
нами, скорпионницами и даже Заколдован­ной Рощей. Звучит, рожденная тугими степными ветрами далекого Заисилькулья и миллиардами березовых трепетных лис­тьев.
Будете там — услышите своими ушами.
...То ли водно-почвенная, то ли еще какая стихия не только изогнула двойным зигзагом стволы многих берез Лесочка — искривила она и некоторые ветки кустар­ников, их комли и корни. От иных остались лишь гнилушки — полуразрушенные, ис­точенные, но очень уж интересные по фор­ме, с корявой, потрескавшейся поверхно­стью, имеющей очень древний вид. Я со­бирал их в рюкзак и приносил домой. А потом глядел на каждый внимательно, по­ворачивая во все стороны — не напоминает ли гнилушка какого зверя, птицу, челове­ка. Иногда везло — и я дорабатывал сде­ланное Природой до возможной убедитель­ности, с выявлением характера изображен­ного существа — при полной достоверности природного происхождения скульптурки.
В отличие от других работ из корней, веток и сучков мои совершенно не имели следов резца, а если, в исключительных случаях, таковой пришлось применить, то ранку я тщательно маскировал, незаметно заклеив ее кусочком коры. Получалась чрезвычайно своеобразная серия из реаль­ных и фантастических существ, которую я положил в основу фильма Омской те­лестудии «Исилькуль— Атлантида», сня­тому по моему сценарию.
Все эти скульптуры были очень хрупки, а некоторые к тому ж и крупны, и зани­мали в квартире — уже нормальной двух­комнатной, в центре города, — много места. Поэтому я после выставки в Омском Доме художника в 1965 году, которая называлась «Природа и фантазия», раздарил их друзь­ям и знакомым. Остались лишь несколько

этих вот фото да рисунков, и маленький горельеф «Человек и животные»: именно эта гнилушка, сфотографированная и уве­личенная до трехметровых размеров, кра­совалась на рекламном щите выставки у моста через Омь; она же попала и на обложку выставочных каталогов. Рельеф этот у меня цел, выставлен сейчас в нашем музее, а фотоснимок его — рядом. На крохотном торце древесного обломка — во­семь на восемь сантиметров — Природа, как видите, разместила многих: тигра, ба­рана, лебедя, рыбу... И коленопреклонен­ного человека, бережно — или боязли­во? — срывающего с дерева один из спелых плодов — может, Плод Познания? Или, наоборот, Запретный Плод, с чего начнется великий грех разрушения Природы?
Кто знает — расшифровывайте этот рельеф сами. Повторяю: не я его выдумал, все тут на торце старого обрубка так и было, я лишь чуть-чуть его подправил, и самую малость дополнил, выявив кой-ка­кие детали уже готовой природной мик­рокомпозиции.
Гляжу я теперь на эту скульптурку и вспоминаю счастливые дни и годы моей жизни, когда я, полный радости и энергии, буквально купался в Большом Счастье, составленном из Природы, Науки, Ис­кусств, Молодости, Свободы. И не осоз­навал толком, какое огромное место в этом Счастье занимает Лесочек — скромный березовый колок с ивняками и муравей­никами, который затерялся среди простор­ных полей Заисилькулья, переходивших в бескрайние казахстанские степи.

Прости же меня, мой милый Лесочек! И да сохранит тебя судьба от косы, от топора, от потравы скотом, от плуга, от огня,
от колес машин и от гусениц тракторов, от самолетов с химикатами, уже не раз тебя обжигавшими, и ты стоял среди зе­леного лета мертвым и бурым, но все-таки находил силы к самовозрождению,
от грибников-браконьеров, рвущих граблями твою лесную подстилку,
от пыльных бурь,
а более всего от власть имущих уче­ных-аграрников и областных руководите­лей, предписывавших: мелкие, вроде тебя, колки перепахать, а крупные — «испра­вить», сделав их строго прямоугольными, якобы для удобства работы полевой тех­ники и для... борьбы с сорняками. Именно это случилось в 1983 году в Новосибирской области, когда сотни твоих ни в чем не повинных собратьев были вырублены, вы­драны с корнями, перепаханы.
Я немедленно вступил тогда в неравный бой с Системой.
Меня поняли и поддержали в Москве настоящие, крупные ученые — и здешний обком, получив много телеграмм протеста, вынужден был приостановить варварство, а после письма председателя националь­ного Комитета советских биологов акаде­мика М. С. Гилярова — и вовсе отменить его. Меркурий Сергеевич — он был одно­временно и президентом Всесоюзного эн­томологического общества — очень ценил мою работу и всегда ее поддерживал: к сожалению, несколько лет назад он умер, и многое, очень многое в природе Сибири осталось теперь беззащитным.
Извини меня, читатель, что я откло­нился от темы, — но поделиться своею болью мне здесь, под Новосибирском, больше не с кем.
не могу...
А не поделиться





<< Предыдущая

стр. 9
(из 18 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>