<< Предыдущая

стр. 5
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>

Гипотеза формативной причинности позволяет увидеть эту давно существующую проблему в новом свете. Сознательное «я» может рассматриваться как взаимодействующее не с машиной, но с моторными полями. Эти моторные поля связаны с телом и зависят от его физико-химических состояний. Но это «я» не тождественно моторным полям, и его переживания не являются просто параллельными тем изменениям, которые вызываются в мозгу энергетической и форма­тивной причинностью. Оно «входит» в моторные поля, но остается вверху и над ними.
Через эти поля сознательное «я» тесно связано с внешним окружением и с состояниями тела при вос­приятии и сознательно контролируемой деятельности. Но субъективный опыт, который не связан непосред­ственно с настоящим окружением (тела) или с сиюми­нутным действием — например, во сне, в мечтах или в бессвязных размышлениях,— необязательно должен иметь какое-либо особо близкое отношение к энерге­тическим и формативным причинам, действующим на мозг.
На первый взгляд такой вывод может показаться противоречащим фактам, свидетельствующим о том, что состояния сознания часто связаны с характерными видами физиологической деятельности. Например, сны могут сопровождаться быстрыми движениями глаз и электрическими ритмами определенных частот в мозгу [252 Jouvet (1967).]. Но такие свидетельства не доказывают, что определенные детали сновидений происходят парал­лельно с этими физиологическими изменениями: последние могут быть просто неспецифическими след­ствиями вхождения сознания в состояние сна.
Этот момент легче понять с помощью аналогии. Рассмотрим взаимодействие между автомобилем и во­дителем. При некоторых условиях, когда автомобиль управляется водителем, движения автомобиля тесно связаны с движениями водителя и зависят от его вос­приятия дороги впереди, дорожных знаков, положения стрелок на шкалах приборов, указывающих на внутреннее состояние машины, и так далее. Но при других условиях эта связь является гораздо менее тес­ной: например, когда автомобиль стоит с работающим мотором, а водитель разглядывает карту. Хотя и суще­ствует общая связь между состоянием автомобиля и тем, что делает водитель — он не может читать, когда ведет машину,— здесь не будет специфической связи между вибрациями мотора и содержанием карты, которую он изучает. Подобным же образом ритмичес­кая электрическая активность мозга не обязательно должна иметь специфическую связь с образами, пере­живаемыми в снах.
Если сознательное «я» имеет свойства, которые несводимы к свойствам материи, энергии, морфогенетических и моторных полей, нет причин, почему созна­тельная память — например, память об определенных событиях в прошлом — должна или материально со­храняться в мозгу, или зависеть от морфического резо­нанса. Такая память вполне может быть дана непосред­ственно от прошлых сознательных состояний через время и пространство, просто на основе подобия с на­стоящими состояниями. Этот процесс напоминает морфический резонанс, но отличается от него тем, что он зависит не от физических состояний, но от состоя­ний сознания. Таким образом, здесь было бы два типа долговременной памяти: моторная (двигательная), или обычная, память, даваемая морфическим резонансом, и сознательная память, даваемая непосредственным доступом сознательного «я» к его собственным про­шлым состояниям [253 Обсуждение различия между моторной или обычной памятью и сознательной памятью да­ но у Бергсона (Bergson, 1911b).].
Коль скоро допускается, что сознательное «я» име­ет свойства, не похожие на свойства любой чисто физической системы, кажется возможным, что неко­торые из этих свойств могут быть способны объяснить парапсихологические феномены, которые необъяснимы в рамках энергетической или формативной при­чинности [254 См. дискуссию Pao (Rao, 1977).].
Но если «я» имеет свои особые свойства, как оно воздействует на тело и внешний мир через моторные поля? Здесь кажутся возможными два пути: во-пер­вых, выбирая между различными возможными мотор­ными полями, в результате чего реализуется один из возможных способов действия, и во-вторых, играя роль творческого фактора, с помощью которого возни­кают новые моторные поля, например в обучении по типу «инсайта» (см. раздел 10.4). В обоих случаях оно действует подобно формативной причине, но такой, которая в определенных пределах свободна и неопре­делима с точки зрения физической причинности. Фак­тически его можно считать формативной причиной формативных причин.
В такой интерпретации сознательно контролируе­мые действия зависят от трех видов причинности: со­знательной причинности, формативной причинности и энергетической причинности. Напротив, традицион­ные теории интеракционизма типа «духа в машине» признают только две причинности: сознательную и энергетическую, без формативной причинности меж­ду ними. Модифицированный материализм допускает две другие — формативную и энергетическую — и от­рицает существование сознательной причинности. А традиционный материализм признает только одну энергетическую причинность [255 В свете этой классификации можно выделить два различных типа дуалистической или виталистической теории. Первый, примером которого могут служить труды Дриша (1908, 1927), постулирует существование нового типа при­ чинности, ответственной за повторяющиеся и систематические биологические процессы, соответствующие формативной причинности в ее настоящем смысле. Второй, блестяще разра­ботанный Бергсоном, выделяет, с одной стороны, сознательную причинность (в его «Материи и памяти») и, с другой стороны, эволюционное творчество (в «Творящей эволюции» («Creative Evolution»); ни то, ни другое нельзя было объяснить с помощью физических причин.].
Связь между сознательной причинностью и форма­тивной причинностью, вероятно, лучше всего предста­вить с помощью аналогии со связью между форматив­ной и энергетической причинностью. Формативная причинность не приостанавливает энергетическую причинность и не противоречит ей, но накладывает не­кий шаблон на события, которые неопределимы с энергетической точки зрения; она делает выбор между энергетическими возможностями. Подобным же обра­зом сознательная причинность не приостанавливает формативную причинность и не противоречит ей, но делает выбор между моторными полями, которые в равной степени возможны на основе морфического резонанса.
Ситуации, в которых возможны несколько различ­ных моделей деятельности, могут возникать, либо когда поведение под воздействием определенных моторных полей уже не канализировано врожденными или привычными хреодами, либо когда два или более моторных поля конкурируют за контроль над телом.
У низших животных сильная канализация инстинктивных моделей поведения, вероятно, почти или совсем не оставляет места для сознательной причинности; но среди высших животных относительно слабая врожденная канализация пищевого комплекса поведения вполне может обеспечить для нее некоторое поле деятельности. А у человека огромный диапазон возможных действий вызывает к жизни множество неопреде­ленных ситуаций, в которых может быть сделан сознательный выбор, как на низших уровнях, между возможными методами достижения целей, уже заданных главными моторными полями, так и на высших уровнях, между главными моторными полями, конкурирующими между собой.
С этой точки зрения сознание направлено главным образом к выбору между возможными действиями, а его эволюция теснейшим образом связана с расширяющейся областью сознательной причинности.
На ранней стадии человеческой эволюции эта область должна была чрезвычайно сильно увеличиться с развитием языка как непосредственно, через способ­ность производить бесконечное число наборов звуков при произнесении фраз и предложений, так и косвенно, через все действия, которые стали возможными благодаря этому обстоятельному и гибкому средству общения. Более того, в связанном с языком развитии умозрительного мышления на некоторой стадии созна­тельное «я» качественным прыжком должно осознать самое себя как проводника сознательной причинности.
Хотя сознательное творчество достигает своего высшего развития у человека как биологического вида, возможно, что оно также играет важную роль в разви­тии новых типов поведения у высших животных и даже может иметь некоторое значение у низших животных. Но сознательная причинность имеет место только в уже установившихся рамках формативной причиннос­ти, задаваемой морфическим резонансом от прошлых животных; она не может объяснить главные моторные поля, в области которых она проявляется, и не может также рассматриваться как причина характерной фор­мы вида. Еще менее она может помочь объяснить про­исхождение новых форм в растительном царстве. Так что проблема эволюционного творчества остается не­решенной.
Способность к творчеству можно приписать либо нефизической творческой силе, которая проникает со­бой индивидуальные организмы, либо она может быть приписана случаю.
Принятие последней возможности делает вторую из метафизических позиций совместимой с гипотезой формативной причинности, в которой признается реальность сознательного «я» как причинного факто­ра, но отрицается существование какой-либо нефизи­ческой силы, выходящей за пределы индивидуальных организмов.

12.4. Творящая Вселенная
Хотя творческая сила, способная создавать в ходе эволюции новые формы и новые модели поведения, непременно должна выходить за пределы индивидуаль­ных организмов, она не должна выходить за пределы всей природы. Например, она может быть имманентна жизни в целом; в этом случае она соответствует тому, что Бергсон называл elan vital /жизненный порыв.— Прим. пер.) [256 Bergson (1911а).]. Или она может быть имманентна планете в целом, или Солнечной системе, или всей Вселенной. Фактически может существовать иерархия имманент­ных творческих сил на всех этих уровнях.
Такие творческие силы могут создавать новые морфогенетические и моторные поля путем своего рода причинности, очень напоминающей сознательную причинность, рассмотренную выше. На самом деле, если такие творческие силы вообще признаются, тогда трудно избежать заключения, что они должны быть в некотором смысле сознательными сущностями.
Если такая иерархия сознательных сущностей существует, тогда те из них, кто стоит на высших уров­нях, вполне могут выражать свою способность к твор­честву с помощью тех, кто стоит на более низких уров­нях. А если такая творческая сила высшего уровня действует через человеческое сознание, то мысли и действия, которые ею вызываются, фактически могут переживаться так, как если бы они происходили из внешнего источника. Такое переживание, называемое вдохновением, действительно хорошо известно.
Более того, если такие «высшие сущности» имма­нентны природе, тогда можно представить, что при не­которых условиях человеческие существа могут прямо осознать, что они заключены внутри этих сущностей или охватываются ими. И переживание внутреннего единства с жизнью, или с планетой, или со Вселенной на самом деле часто описывалось людьми до той степе­ни, в какой его вообще можно выразить словами.
Но несмотря на то что иерархия сознательных сущ­ностей вполне может объяснить эволюционное творчество Вселенной, она, вероятно, не могла положить начало самому существованию Вселенной. Также эта имманентная творческая сила не могла иметь какую-либо цель, если нет ничего за пределами Вселенной, к чему эта сила могла бы стремиться. Так что в этом случае вся природа развивалась бы непрерывно, но сле­по и не имея направления.
Метафизическая позиция признает причинную действенность сознательного «я», а также существо­вание творческих сил, выходящих за пределы инди­видуальных организмов (трансцендентных по отно­шению к ним), но имманентных природе. Однако она отрицает существование какой-либо конечной твор­ческой силы, трансцендентной по отношению к Все­ленной в целом.

12.5. Трансцендентная реальность
Вселенная в целом может иметь причину и цель, только если она сама была создана превосходящей ее (трансцендентной ей) сознательной силой. В отличие от Вселенной, это трансцендентное сознание не могло бы развиваться в направлении к определенной цели; оно само было бы своей собственной целью. Оно не могло бы также стремиться к конечной форме, а имело бы завершение в самом себе.
Если бы это трансцендентное сознательное сущест­во являлось источником Вселенной и всего, что в ней есть, то все сотворенные вещи были бы в каком-то смысле составляющими его природы. Тогда более или менее ограниченная «целостность» организмов на всех уровнях сложности могла бы рассматриваться как от­ражение трансцендентного единства, от которого они зависят и от которого в конечном счете произошли.
Таким образом, эта четвертая метафизическая по­зиция утверждает причинную действенность сознательного «я», а также существование иерархии твор­ческих сил, имманентных природе, а также реаль­ность трансцендентного источника Вселенной.
Приложение
(Публикуется с сокращениями)
1. Комментарии и полемика

Ко времени выхода первого издания «Новой науки о жизни» в 1981 году журнал «Нью Сайентист» опубликовал мою статью, в которой была кратко изложена гипотеза формативной причинности. К этой статье Колин Тадж написал следующее предисловие.

Научное доказательство того, что наука все это поняла неверно

Руперт Шелдрейк в ближайшее время напечатает книгу. в которой на языке опровержимых аргументов утверждается, что западная наука, к сожалению, создала неверное представление о мире и населяющих его существах. Шелдрейк полагает, что формы вещей — кристаллов или организмов — и способ их поведения не определяются лишь физически «законами» и принципами, установленными наукой к настоящему времени. По его скромному мнению, представления, согласно которым все, что делает каждое существо, в конеч­ном счете может быть объяснено свойствами составляющих его молекул — что биология в конечном счете есть химия, а химия (если бы знали достаточно) была бы физикой, — все это есть лишь ненужный хлам.
Вместо этого он выдвигает (или, скорее, повторяет, по­скольку сам термин заимствован из эмбриологии) идею «морфогенетических полей», согласно которой, когда что-то (ска­жем, кристалл) образует форму или какое-либо животное обучается новой форме поведения, это влияет в дальнейшем на рост других кристаллов или на последующее обучение животных того же вида. Фактически он предполагает, что мир дер­жится не потому, что «законы» предписывают, что должно случиться, но потому, что из всех вещей, которые могли бы произойти, реализуется лишь одна и эта одна затем влияет на все вещи того же рода, которые осуществляются впоследствии
Конечно, в контексте современной науки такая идея вы­глядит совершенно несостоятельной. Блонд и Бриггс, кото­рые на будущей неделе выпускают в свет «Новую науку о жизни» Шелдрейка, и мы, публикующие его краткое эссе, очевидно, завершили соответствующие дела и должны вер­нуться к нашим пробиркам лишь по трем причинам.
Первая состоит в том, что Шелдрейк — прекрасный, истинный ученый, к тому же одаренный богатым воображе­нием, из тех, кто в давние века открывал новые континенты и отражал мир в сонетах. Он физиолог растений, когда-то со­трудник, затем член Совета Клэр-Колледжа в Кембридже и стипендиат Королевского Общества. К началу 1970-х годов он имел все возможности достичь предела мечтаний наиболее честолюбивых ученых — получить должность профессора в университете по своему выбору, но он предпочел наблюдать растения, которые растут на полях, а не фрагменты растений в лаборатории. В 1974 году он отправился в Индию, в Хайдерабад, и там написал первый вариант «Новой науки о жизни».
Вторая причина, заставляющая принимать Шелдрейка всерьез, состоит в том, что в его идеях есть хорошая наука. Чтобы проглотить то, что он говорит, необходимо произвести, по определению Томаса Куна, сдвиг парадигмы, это значит от­ставить наши принятые допущения о том, как устроен мир. Это неприятная работа. Однако представление современной механистической науки, что мы действительно знаем все главные силы и поля, которые действуют в мире, является по­разительно самонадеянным. Кроме того, оно не проверяемо и потому, согласно критерию Карла Поппера, ненаучно. Как по­лагают механицисты, если что-либо не объяснено (а к таким явлениям относится заметное число биологических феноме­нов), ответ может быть найден, если будет получено немного больше знания, проведено немного больше исследований по тем же направлениям. Это основано на утверждении, что будущее разрешит все проблемы, а такое утверждение не проверяемо и, следовательно, ненаучно.
То, что предлагает Шелдрейк, напротив, несомненно, научно. Это не значит, что он прав, но что его гипотеза про­веряема, например, путем выяснения того, будет ли крыса легче обучаться некоему приему в Лондоне после того, как Другая крыса той же линии обучалась ему в Нью-Йорке. (Шелдрейк хотел бы сам проделать такой эксперимент, но для физиолога растений трудно добыть соответствующую лицензию для работы с крысами на дому, особенно если такая работа предполагает «сдвиг парадигмы».)
Третья причина для серьезного отношения к Шелдрейку — то, что другие его воспринимают вполне серьезно. Конечно, аргумент, что мы все должны обратиться в католичество, потому что Папа Римский — человек умный, не мо­жет привлечь многих сторонников. Но, как говорит Шелдрейк, наиболее серьезно его воспринимали и сидели ночами разрабатывая различные применения его гипотезы, именно физики, то есть те ученые, которые должны были быть его наиболее ярыми оппонентами. Никто из тех, кто работал с частицами, расстояниями или температурами, которые лежат вне пределов, постижимых человеческим разумом, не может сомневаться в том, что «морфогенетические поля», предполагаемые Шелдрейком, действительно существуют.
Если предложенные Шелдрейком эксперименты покажут, что его идеи не работают и продолжают не работать, будет ясно, что он ошибается. Как он говорит — такова, жизнь. И что более существенно — такова наука.

Колин Тадж («New Scientist», 18 июня 1981)


Обзор корреспонденции, последовавшей за публикацией статьи Шелдрейка, был дан Роем Гербертом в разделе «Форум»


Действие на расстоянии

Читатели, обвиняющие друг друга в помпезности, в писа­нии чепухи и изощренных методологических фальсификациях, есть источник жизни для колонок корреспонденции, таковыми являются и эпистолярные следствия статьи Руперта Шелдрейка о «формативной причинности» (18 июня,1 с. 766) и обзора его книги (16 июля, с. 164), которые вызвали приятное оживление. Чтобы следить за обменом аргумента­ми и вежливой бранью, требовалось некоторое пополнение словарного запаса такими словами, как «энтелехия» и «организмический», которые так и летали вокруг, не говоря уже о фразах типа «сдвиг парадигмы»; но в награду можно было на­блюдать смесь неприятия, осторожности, уклончивости и от­кровенного одобрения, выраженную в письмах за последние несколько недель. Немалый интерес представляло заявление Ниньяна Маршалла, что такая же или чрезвычайно похожая теория уже была выдвинута 20 лет назад, хотя и сомнительно, что это действительно так. Возможно, это означает просто, что большинство людей умеет читать.
Колин Тадж, сказав примерно так, что, поскольку теория Шелдрейка может быть проверена, она есть наука, зашел слишком далеко; но Льюис Волперт намерен пойти еще даль­ше. У него имеется гипотеза, что Тадж свергнут марсианами, и для ее проверки он хотел бы, чтобы Тадж согласился быть изолированным в комнате, окруженной водой, на шесть ме­сяцев, зловеще добавляя, что другие журналисты выиграют от этого с помощью космического резонанса.
Конечно, журнал не может печатать все письма, многие из которых носят сатирический характер. ...Некоторые по­гружаются в дебри семантики, другие — в необычные фило­софские системы, большей частью собственные; согласно одной из них, допущение о существовании души полностью исчерпывает вопрос....
Многие корреспонденты отмечали, что, если бы форма­тивная причинность действительно существовала, к настоя­щему времени она стала бы не только проверяемой, но и со­вершенно очевидной, и приводили примеры против этой гипотезы. Почему, когда такое множество людей в истории человечества научилось говорить по-китайски, мы все не мо­жем с легкостью выучить этот язык или даже уметь говорить на нем от рождения? Или мы не «подобны» китайцам? «Язы­ковый вопрос» поднимался не однажды; один из авторов пи­сал, что, насколько он понимает, вследствие формативной причинности мы все давно уже говорили бы на одном языке. В одном выразительном письме из Плимута говорилось: не стоит беспокоиться о крысах; в скорости обучения детей в школах нет никакого ускорения, хотя они, поколение за поколением, год за годом, учат одно и то же...
Сравнительно легко относиться к формативной причин­ности с иронией, как это делают авторы большинства писем. В глазах некоторых людей это аргумент в ее пользу, так как они могут восклицать, что множество других идей сначала осмеивались, а затем оказывались верными. Только в одном письме было сделано исключение для аналогии Руперта Шелдрейка с телеприемником. Аналогия всегда опасна, поскольку почти невозможно найти достаточно точный при­мер. Читатель знает, что телеприемник испытывает влияния извне, и поэтому он предрасположен к принятию идеи формативной причинности. Но телеприемник есть телеприемник, а не модель Вселенной.

Рой Герберт («New Scientist», 6 августа 1981)


Между тем большинство главных британских газет вы­сказали мнения о «Новой науке о жизни» в основном положительные. В качестве примера приводим статью Бернарде Диксона из «Сандэй Тайме».

Капуста или короли?

«Если витализм столь ценный способ мышления, не пода­рите ли вы нам ценную мысль?» — так сэр Питер Медавар подшутил однажды над одним из участников научного симпозиума. Это замечание (оставшееся без ответа) было вы­сказано с понятным оттенком раздражения и юмора. Теперь почти столетие спустя, есть такие, которые сопротивляются попыткам ученых, претендующих на исчерпывающее опи­сание чудес природы. Эти мыслители возражают, что, если мы хотим понять принципиальное различие между органиче­ской и неорганической материей, необходимо нечто, допол­няющее физику и химию. В соответствии с этим были созда­ны такие подходы, как витализм и холизм, а бесчисленные авторы, от Дж. К. Смита до Ганса Дриша, предложили более основательные альтернативы «редукционизму».
Однако за те же десятилетия триумфальное развитие современной биологии и медицины всем обязано этому самому механистическому подходу в лаборатории. Скорее, материализм, нежели вера в сверхматериальные силы, поро­дил антибиотики, спасающие жизнь, снял невыносимый груз с пациентов, страдающих тяжелой депрессией, и от­крыл структуру ДНК. Нетерпение сэра Питера имеет солид­ное основание.
Но беспокойство живет также и в другом лагере — среде тех, кто, следуя логике или интуиции, не способен принять бескомпромиссную ортодоксальную материалистическую идеологию. Достоинство удивительной книги Руперта Шелдрейка состоит в том, что она начинает с хладнокровного и точного изложения оснований для такого беспокойства. С приятным отсутствием евангелического рвения д-р Шелдрейк напоминает нам, что, несмотря на разгадку генетичес­кого кода, биологическая наука имеет объемистый портфель нерешенных проблем.
Например, нет исчерпывающего описания движущих сил эволюции. Вопрос о происхождении жизни — несмотря на самоуверенные утверждения в обратном — остается от­крытым. И помимо всего прочего, Шелдрейк делает попытку понять, что есть причина образования форм, развития и по­ведения живых организмов.
Один из ответов на эти стойко сохраняющиеся загадки состоит в том, что они относятся к очень сложным системам. Хотя мы можем весьма подробно описать части наследствен­ного кода, определяющие характерные особенности капуст и королей, черепах и ленточных червей, еще гораздо больше остается неизвестным. Но, учитывая как концептуальный, так и практический выход, достигнутый благодаря примене­нию механистического подхода, у нас есть все основания быть уверенными в том, что даже наиболее запутанные про­блемы мозга и поведения будут решены с помощью той же самой стратегии исследования. Альтернативные подходы здесь неуместны.
Тем не менее остаются, возможно, некоторые значитель­ные трудности. Особую проблему представляет явление дифференциации. Как оплодотворенное яйцо шаг за шагом превращается в ребенка, черного дрозда или бомбейскую утку? Ортодоксальная теория утверждает, что ДНК в яйце работает подобно компьютерной программе, определяя вид существа и направляя его развитие. Однако во все клетки переходят одинаковые копии ДНК, и трудно понять, каким образом этот процесс может обеспечить рост совершенно различных тканей, таких как мышца сердца и ногти, белые клетки крови и десны.
Таким образом, хотя о дифференциации многое уже из­вестно, ученые, стремящиеся объяснить ее причины, скоро начнут прибегать к тому, что Шелдрейк называет «неопре­деленными предположениями о физико-химических взаи­модействиях, как-то структурированных во времени и про­странстве. Проблема просто меняет форму». Его ответ, отдающий дань уважения витализму и материализму, но не совпадающий ни с тем, ни с другим, состоит в том, что живые организмы обретают форму благодаря «морфогенетическим полям», неизвестным науке. Эти поля накладывают определенную схему на развивающийся организм и сами происходят от полей, связанных с предыдущими по­добными существами.
Иными словами, объекты обретают именно данную фор­му, а не другие возможные формы, потому что подобные системы были организованы таким же образом в прошлом. В дополнение к хорошо изученным силам поля д-ра Шелдрейка помогают определить структуру не только капусты и королей, но также неживых объектов, таких как кристаллы химических веществ, и даже способы поведения. Эти влия­ния переносятся через время и пространство с помощью того, что он называет «морфическим резонансом».
Будучи серьезным ученым, Шелдрейк должен ожидать, что большинство его коллег отвергнут неопределенные предположения такого рода как беспочвенную метафизику. Но Бритва Оккама — это не подходящее оружие против него в области, которая может очень выиграть от появления новых перспектив. Его хорошо аргументированный случай, несомненно, заслуживает внимания.
У меня есть два возражения, одно из которых тесно свя­зано с главным достоинством книги. Во-первых, Шелдрейк создает себе большие трудности, когда, помещая морфогенетические поля вне пределов понимания современной науки, в то же время пытается их описывать. Во-вторых, эта популярная книга, представляющая неортодоксальную научную концепцию, содержит поразительно мало экспери­ментальных данных. В отличие от многих трудов, стремя­щихся разоблачить недостатки механистической биологии, она дает некоторые неопровержимые свидетельства. Наибо­лее примечательны результаты опытов, проводившихся в Гарварде, Эдинбурге и Мельбурне, из которых следует, что если крысы обучаются определенному приему, другие кры­сы где-либо в мире приобретают тенденцию обучаться этому приему с большей легкостью. Но наиболее позднее из этих исследований — весьма противоречивое в то время — вы­полнялось тридцать лет назад. Почему же, имея возмож­ность заниматься экспериментами со своей командой, д-р Шелдрейк не исследовал этот вопрос не только с фило­софской, но и с практической стороны?
Несмотря на периодически повторяющуюся критику в адрес критериев проверяемости и даже фальсифицируемости сэра Карла Поппера, они все же используются для оценки статуса научной теории. Значительным преимуществом Руперта Шелдрейка является то, что он предложил несколько элегантных, недорогих способов, которыми некоторые его эксцентричные идеи могут быть проверены эксперимен­тально. Но это лишнее доказательство того, что его решение написать эту соблазнительную и правдоподобную книгу до проведения необходимой практической работы следует счи­тать серьезным недостатком.

(«Sunday Times», 28 июня 1981 г.)


Рецензии на книгу появились также во многих периоди­ческих изданиях. Ниже приводятся некоторые фрагменты.


Д-р Деннис Саммербелл («The Biologist», ноябрь 1981)

Это не еще одна чудаковатая книга, но привлекательное и разумное представление невероятной гипотезы. Автор утверждает, что все феномены жизни необъяснимы в при­нятых границах физики и химии, и затем выдвигает гипоте­зу, «формативную причинность», которая перекрывает этот разрыв. Гипотеза основана на том, что структура ранее су­ществовавших систем оказывает кумулятивное воздейст­вие на генезис последующих подобных систем через прост­ранство и время, чтобы сохранить форму. Механизму этого воздействия он дает вызывающее название «морфический резонанс».
Шелдрейк не отвергает и не нападает на законы науки, но представляет свою теорию в ортодоксальных рамках, признавая ценность редукционистского подхода и давая серьезный отпор витализму. Книга хорошо написана, она занимательна и стимулирует мысль, а как ученый автор дает прекрасный обзор современных представлений во многих областях науки.
Невероятно? Да, но таков был Галилей.



Луи Вингерсон («World Medecine», июль 1981)

Хотя идеи Шелдрейка и кажутся дикими, когда с ними познакомишься поближе, их трудно отвергнуть с позиций логики. По меньшей мере они являются хорошим тестом творческой способности умов биологов.



Д-р П. Е. Ходжсон («The Tablet», 25 июля 1981)

Несмотря на множество впечатляющих достижений в генетике и молекулярной биофизике, мы до сих пор не до­стигли детального понимания эволюции и развития живых организмов. Дарвиновская теория естественного отбора дает вероятный механизм микроскопической эволюции, но про­цессы, ответственные за главные изменения, остаются неяс­ными. Например, как может развиваться такая чрезвычайно сложная система, как глаз или перо, когда промежуточные формы, возможно, препятствуют выживанию? В дополнение к этим проблемам происхождения форм есть и другие труд­ности объяснения их роста и поведения.
Иногда такие проблемы решались путем введения по­стулата о божественном вмешательстве; такой шаг являет­ся одновременно теологически спорным и в научном плане самоубийственным...
В течение многих лет биологи постулировали существо­вание организующих факторов — энтелехий, или морфогенетических полей,— которые управляют развитием новых структур. Само по себе это не помогает, если мы не можем сказать, как эти поля действуют. Теперь д-р Шелдрейк про­двигает эту идею дальше...
Гипотеза формативной причинности относится к объек­тивно наблюдаемым закономерностям и потому может быть проверена в физических, биологических и психологических системах. Она дает новый способ рассмотрения многих зага­дочных явлений и, если получит подтверждения, может явиться огромным вкладом в объединение наук.



Профессор Мэри Хессе («Theology», т. 85, 1982)

Это поразительная, захватывающая гипотеза, и можно на­деяться, что будут исследованы ее возможности вне биологии, а также, конечно, ее применение в биологии, на которую она в основном опирается. ...Гипотеза Шелдрейка имеет потенци­альные возможности для описания цепи системных уровней и, может быть, даже для рассмотрения вечной проблемы ре­лигии — как выразить деяния Божьего промысла в мире.



Д-р Брайан Гудвин («New Scientist», 16 июля 1981)

Необычайно широкое разнообразие форм растений и животных и упорядоченные изменения, которым подвергаются организмы в процессе своего развития,— это то, что наиболее ярко характеризует сферу биологии. Так что неудивительно обнаружить, что некоторые из наиболее оживленных дебатов среди биологов за последние два сто­летия велись вокруг подходящего пути исследования для выяснения того, как поколение за поколением появляются специфические формы и их разновидности. За последние три десятилетия было мало реальных дискуссий по проблеме биологических форм, поскольку считалось общепринятым мнение, что генетика и молекулярная биология дадут реше­ние проблем наследования и морфогенеза. Казалось, что ответом будет генетическая программа, хранилище инст­рукций, закодированных в ДНК и выбираемых для произ­водства организмов с морфологией и моделями поведения, адаптированными к данному окружению.
Однако в науке ответы означают специальные теории, определяющие необходимые и достаточные условия для конкретных процессов с конкретными, проверяемыми предсказаниями, а никто еще точно не определил, каким об­разом генетическая программа создает организмы со специ­фической формой и поведением. Что она может делать — это контролировать производство специфических молекул и макромолекул в отдельных частях организма на опреде­ленных этапах его развития. Сборка больших молекул в ха­рактерные структуры клеток, а последних — в организмы определенной формы обычно считается следствием либо известных законов физики и химии, либо их обобщений, которые произойдут в будущем.
Руперт Шелдрейк в своей ясно написанной книге пред­лагает радикально иное решение...
Идеи, развиваемые Шелдрейком и используемые для объяснения морфогенеза и поведения, выглядят как совер­шенно виталистические. Тем не менее он утверждает, что его подход не столь виталистичен, как органицизм в духе организмической философии Уайтхеда, так как он применяет принципы формативной причинности как к физическим, так и к биологическим явлениям. Так, процессы физическо­го морфогенеза, такие как конденсация субатомных частиц с образованием атомов, атомов с образованием молекул и молекул с образованием жидкостей и кристаллов, все интер­претируются с позиций тех же принципов причинности, которые действуют в живых организмах. Кроме того, его предсказания результатов четко описанных экспериментов представляют сильный контраст с отсутствием таких экс­периментов в предыдущих виталистических теориях в био­логии. Поэтому Шелдрейк считает, что его подход к рассмо­трению биологической формы и поведения строго научный и что его экспериментальные следствия выражены гораздо более ясно, чем те, которые зависят от концепции генети­ческой программы.
Достоинства этой книги заключаются в ясности рассмо­трения и строгой дедукции, которые Шелдрейк применяет к исследованию центральной проблемы биологии. Независи­мо от того, соглашаемся мы с его концепцией или нет, а лич­но мне не хотелось бы разделять его взгляды из-за дуализма, который он вносит в науку в форме энергетических и не­энергетических полей, несомненно, что мы имеем дело с важным научным исследованием природы биологической и физической реальности.






Это паблисити (которого я совсем не ожидал дало основа­ния для чрезвычайно резкого по форме нападения редакции журнала «Нэйчур».


Книга для сожжения?

Книги справедливо заслуживают уважения, даже привя­занности. Они есть плоды длительной работы, и даже если не вполне реализуются амбиции их авторов, они находят свою нишу в виде гальки где-нибудь на отмелях науки и литерату­ры. И даже плохие книги не должны сжигаться; труды, такие как «Майн Кампф», стали историческими документами для тех, кто занимается патологиями политиков. Но что следует сделать с книгой д-ра Руперта Шелдрейка «Новая наука о жизни», опубликованной летом (издательство «Блонд и Бриггс», Лондон, 1981)? Этот приводящий в ярость трактат приветствовали многие газеты и научно-популярные журна­лы, рассматривая его как «ответ» материалистической науке, и теперь он может стать точкой опоры для разношерстной команды креационистов, антиредукционистов, неоламаркис­тов и прочих. Автор, по образованию биохимик, показал себя хорошо осведомленным человеком; тем не менее он заблуж­дается. Его книга является наилучшим кандидатом на сож­жение за много лет.
Его логика проста. Если физики не могут сделать досто­верные расчеты кристаллических структур или конфигура­ций молекул ab initio, просто зная составляющие их атомы, то разве можно себе представить, что молекулярные биологи смогут точно соотнести генетическую структуру организма с его последовательными фенотипами, которые возникают в процессе развития? И трудность здесь не только математиче­ского характера. Разве клетки рук и ног не содержат совер­шенно одинаковую ДНК, спрашивает Шелдрейк. И как это может быть, что очень похожие геномы человека и шимпан­зе порождают весьма различные фенотипы, когда у дрозо­фил при гораздо больших различиях в генотипе рождаются мушки, очень похожие по форме? Способ решения этих и других вопросов, предлагаемый Шелдрейком, состоит в следующем: он заимствует из эмбриологии неопределенное понятие морфогенетического поля, используемое для обо­значения в большинстве своем не идентифицированных воздействий, которые формируют развивающийся орга­низм, а затем возводит это понятие до уровня универсально­го фактора. Предполагается, что все агрегаты вещества, одушевленные или неодушевленные, подвержены действию великого разнообразия морфогенетических полей, наполня­ющих все пространство и распространяющихся вперед во времени. Действие этих морфогенетических полей (которые иным способом описаны быть не могут) состоит в обеспече­нии того, что данный агрегат вещества примет форму, кото­рую подобные ему агрегаты принимают где-либо еще или принимали ранее. Такова «гипотеза формативной причинно­сти» — подзаголовок книги. Одним махом объясняется на­следование приобретенных признаков. Коллективное бес­сознательное Юнга делается неизбежным. Инстинктивное поведение животных перестает быть проблемой, так как существует морфогенетическое поле, которое гарантирует, что каждый набор нейронов в каждой центральной нервной системе поставлен в необходимое соответствие (обеспечива­ющее такое поведение.— Прим. пер.).
Такую аргументацию не стоило бы принимать всерьез, если бы этого не сделали другие. Однако дела обстоят так, что книга Шелдрейка является прекрасной иллюстрацией широко распространенного среди публики непонимания того, что такое наука. В действительности аргументация Шелдрейка никоим образом не является научной, но есть лишь упражнение в псевдонауке. Он выступает с абсурдным утверждением, что его гипотеза может быть проверена — что она фальсифицируема в том смысле, как это понимает Попп,— и действительно, в тексте присутствует полдюжины вариантов экспериментов, которые можно провести для подтверждения того, что формы агрегатов вещества в самом деле создаются гипотетическими морфогенетическими по­лями, которые пронизывают все. Общими атрибутами этих экспериментов являются большие затраты времени, неубе­дительность в том смысле, что в них всегда будет возможно постулировать существование еще одного морфогенетического поля для объяснения какого-либо неудобного и неодно­значного результата, и непрактичность в том смысле, что ни один уважающий себя фонд, дающий гранты, не воспримет эти предложения серьезно. Однако это не самое сильное возражение против попытки Шелдрейка придать своей аргу­ментации видимость ортодоксальности. Более важное возра­жение против его аргументации состоит в том, что в ней не содержится никаких сведений о природе и происхождении этих морфогенетических полей, ключевого элемента его ги­потезы, и никаких предложений по поводу исследования способов их распространения. Многие читатели останутся под впечатлением, что Шелдрейку удалось найти в научной дискуссии место для магии — и действительно, это могло быть отчасти целью написания подобной книги. Но гипотезы могут квалифицироваться как теории, только если все их ас­пекты доступны экспериментальной проверке. Гипотеза Шелдрейка не лучше, нежели гипотеза о том, что человек, имеющий магическую палочку для обнаружения воды, спо­собен открыть подземную воду вследствие вмешательства некоего «поля», порожденного присутствием воды, а его предложения экспериментальных проверок не лучше, чем тот аргумент, что, если искатели воды преуспевают в зарабатывании денег, значит, в этой теории что-то есть.
Конечно, весьма огорчительно, что эти простые истины не поняты более широко. Несчастье также в том, что ожида­ниям публики относительно того, чего может достичь наука, теперь окрашенным аргументацией д-ра Шелдрейка, столь очевидно недостает терпения. Аргументация Шелдрейка вы­черкивает из его каталога те способы, пользуясь которыми молекулярные биологи — без сомнения, боевые отряды редукционистов — до сих пор были неспособны вычислить фенотип организма, зная его генотип. Но что из этого? Разве последние двадцать лет не показали достаточно ясно, что, в противоположность более ранним ожиданиям, объяснения биологических феноменов на молекулярном уровне являют­ся возможными и весомыми? И кто сказал, что молекулярная биология должна считаться неудачей до тех пор, пока эмб­риология не стала разделом математики? Д-р Шелдрейк, чьи познания могли бы сделать его способным судить лучше, ока­зал плохую услугу, помогая распространять эти неверные представления и обманчивые ожидания. Его книгу следует не сжигать (ни даже положить на закрытые полки в библио­теках), но, скорее, твердо определить ее место среди литера­туры, порожденной интеллектуальными заблуждениями.
Однако, вместо того чтобы предать гипотезу забвению, эта атака вызвала еще больший интерес публики и стимули­ровала немедленную реакцию. Редактор журнала «Нью Сайентист», Майкл Кенворт, откликнулся так:

Сожжение редакторов

Они опять в своем репертуаре, на Литтл Эссекс-стрит. На прошлой неделе «Нэйчур» опубликовала редакционную статью под заголовком «Книга для сожжения?». В то время как большинство «популярных научных журналов» (подоб­ных нашему), используя фразу из этой статьи, предпочитают публиковать свои отзывы на книги, подписанные рецензен­том, «Нэйчур» бьет анонимно по книге д-ра Руперта Шелдрейка «Новая наука о жизни»...
Читатели обоих журналов, «Нэйчур» и «Нью-Сайентист», могут вспомнить аналогичный эпизод, когда не так давно «Нэйчур» бросилась в атаку на ученого с несколько неортодоксальными идеями. Тогда суровой критике был подвергнут Тэд Стил. Означает ли это, что «Нэйчур» отказа­лась от научного метода, согласно которому идеи бросают в мир, чтобы их апробировало научное сообщество? Или мы должны испытывать их на уровне редакций?
Об этой полемике было дано сообщение по радио (Пере­дача «Мир вечером», Би-Би-Си, «Радио 4») 30 октября 1981. Программа включала 15-минутную дискуссию между мной и редактором «Нэйчур» Джоном Мэддоксом вместе сДжэнет Коэн. Вот как эта дискуссия закончилась.
Мэддокс. Если я понимаю правильно то, что вы говорите, д-р Шелдрейк, и то, что написано в вашей книге, и если я пра­вильно понял, что вы сказали сейчас, то, если начать с оплодо­творенного кошачьего яйца, с оплодотворенной яйцеклетки и поскольку где-то в пространстве и времени существует «поле кошек», это яйцо будет направлено к образованию формы вначале маленького котенка, а затем взрослого кота. Это верно?
Шелдрейк. Да. Я говорю, что те вещи, которые порожда­ют рисунки форм в природе, в частности рисунки форм структуры живых организмов, в действительности управля­ются не безвременными законами или просто химическими составляющими, которые они наследуют, хотя эти послед­ние очень важны, но что они, скорее, подобны привычкам и зависят от того, что случилось в прошлом и как часто это случалось.
Мэддокс. Одна из проблем д-ра Шелдрейка в том, что он требует не только существования морфогенетического поля для кошек, но морфогенетического поля для абиссинских кошек, для сиамских кошек и для обычных котов в переул­ках, и явная сложность этого взаимопроникающего набора полей действительно заставляет ум колебаться. Особенно когда понимаешь, что кошки есть лишь один из нескольких миллионов видов.
Шелдрейк. То, что заставляет ум колебаться,— это огром­ное разнообразие и сложность природы. Я хочу сказать, что действительно существуют все эти различные виды живот­ных и растений. И если мы должны понять, почему может быть так много различных видов кошек и так много других различных видов животных, и растений, и птиц и так далее, тогда сложность природы становится фактом; проблема в том, как его объяснить.
Мэддокс. Ну, д-р Шелдрейк, это совсем элементарно, и я предлагаю качественное, но тем не менее стимулирую­щее объяснение. Вы говорили о молекулах ДНК, составляю­щих хромосомы каждого живого существа, и молекулярные биологи с конца 1940-х годов указывают на то, что числа возможных вариаций химического состава одной молекулы ДНК того размера, который находят в организме человека, вполне достаточно для объяснения гораздо большего разно­образия видов, чем ныне живущие.
Шелдрейк. Конечно, я прекрасно знаю, среди молекуляр­ных биологов общепринято мнение, что эта проблема будет со временем решена известными способами. Но я говорю про­сто, что это акт веры с их стороны и во всей истории развития биологии и эмбриологии были люди, которые расходились с ними во взглядах.
Мэддокс. Общепринятый научный взгляд — я думаю, совершенно правильный — состоит в том, что нет особой заслуги в изобретении теорий, которые сами по себе требу­ют большого воображения и представляют собой нападения на то, что нам известно об устройстве физического мира, когда, на мой взгляд, есть по крайней мере шанс, что приня­тые теории в должном порядке дадут объяснение.
Могу ли я объяснить д-ру Шелдрейку, почему у меня та­кое сильное чувство по отношению к этой книге? Я считаю, что те интересные вопросы, о которых вы пишете, на самом деле вопросами не являются. Под этим я имею в виду, что не знаю убедительных свидетельств, позволяющих предполо­жить, что такие явления, как коллективное бессознательное, паранормальные феномены и тому подобное,— что все это реальные явления. Я считаю совершенно справедливым и правильным, что люди должны бездельничать в своих крес­лах и удивляться, как это может быть, чтобы та или другая ложка гнулась в руках у одного и не гнулась в руках кого-либо другого; я думаю, что дело серьезных, трезвых ученых, если хотите, — и здесь я признаю, что это звучит несколько резко,— заниматься проблемами, которые реально существуют. Я действительно очень встревожен тем, что путь, пред­ложенный вами, ободрит всех людей, мыслящих антинаучно.
В журнале «Нэйчур» письма по этому поводу продолжа­ли появляться в течение нескольких месяцев. Ниже приведе­ны некоторые из них.


«Зажигательный» вопрос

Сэр, в конце концов, возможно, вы правы, считая, что «Новая наука о жизни» Руперта Шелдрейка — это книга для сожжения. Поскольку, увидев тот катастрофический эффект, который книга Шелдрейка произвела на беспристрастность, не говоря уже о здравом смысле человека, облеченного ответ­ственностью редактора «Нэйчур», я содрогаюсь при мысли о том, какое действие она может произвести на обыкновенного человека.
Но, может быть, опасность представляет, скорее, влия­ние кафедры, с которой провозглашаются научные ереси, нежели сама книга. Так как несомненно, что в книге нет ничего, что могло бы вызвать возбуждение до такой степени, чтобы смешивать без разбора «креационистов, антиредук­ционистов, неоламаркистов и прочих». Самое худшее, что может сделать эта книга для ученых,— это заставить их по­тратить время впустую. Вы бы больше нам помогли, если бы напечатали две тщательно продуманные рецензии противо­положного характера. Для неученых — бесполезных книг много. Их способность мистифицировать науку — ничто, по сравнению с энергичными попытками декларировать ортодоксальные взгляды.

Роберт Хеджес (Оксфордский университет, UK)



Сэр, я должен выразить мое глубокое огорчение тем, что на влиятельных редакторских страницах «Нэйчур» разум­ные аргументы уступили место эмоциональным выпадам в вашем комментарии «Книга для сожжения?». Среди многих гневных прилагательных вы клеймите «Новую науку о жиз­ни» д-ра Шелдрейка как «лучшего кандидата на сожжение за многие годы», потому что (а) его утверждение, что она может быть проверена, является «абсурдным» и (б) теория является неполной в отношении «природы и происхождения» посту­лированных Шелдрейком морфогенетических полей и «способов их распространения». Вторая причина, как вы говори­те, «более серьезная», добавляя, что «гипотезы могут квали­фицироваться как теории, только если все их аспекты могут быть проверены».
Это второе возражение, если бы оно принималось хотя бы отчасти как основание для определения публикации как кандидата на сожжение, воспрепятствовало бы обнародова­нию любой гипотезы до тех пор, пока она не была бы выяс­нена во всех деталях, — это верный способ удушения всех новаторских идей.
Что касается первого возражения, вами выдвигаются три аргумента: (1) эксперименты требуют больших затрат времени; (2) можно оправдать негативные результаты; (3) ни одно учреждение, дающее гранты, не поддержит такие экс­перименты. Аргумент (1) забраковал бы все эксперименты по наследованию, не только предложенные Шелдрейком; аргумент (2) приложим в принципе к любому эксперименту, но в данном случае он не имеет смысла, поскольку Шелдрейк ясно говорит, что негативный результат он будет считать свидетельством против своей гипотезы; а аргумент (3) также бессмыслен, так как апеллирует к «высшему авторитету» без каких-либо объяснений того, почему ни одно учреждение не поддержит такие эксперименты.
Я разделяю беспокойство «Нэйчур» по поводу того, что у публики может создаться впечатление, что в науке присут­ствуют иррациональные элементы. Но бороться с таким впечатлением можно, лишь демонстрируя рациональность.

К. Дж. С. Кларк (Йоркский университет, UK)



Сэр, в редакционной статье вы отвергаете морфогенетические поля д-ра Шелдрейка как «псевдонауку» на том осно­вании, что он не описывает их природу и происхождение и не обсуждает пути исследования законов их распростране­ния. Но свойства теплоты, света и звука стали исследоваться задолго до того, как было достигнуто какое-либо понимание их истинной природы, а электричество и магнетизм вначале имели точно такой же статус, который вы раскритиковали в гипотетическом примере с обнаружением воды. Были ли все эти исследования псевдонаукой?
Вы утверждаете, что гипотезы могут квалифицироваться как теории, только если все их аспекты могут быть провере­ны. Такой критерий воспрепятствовал бы тому, чтобы общая относительность, черная дыра и многие другие концепции современной науки рассматривались как узаконенные науч­ные теории.
Обсуждение экспериментов, предложенных д-ром Шелдрейком, считается бесполезным, поскольку a priori предполагается, что эти эксперименты дадут отрицатель­ный результат.
Быстрые успехи молекулярной биологии, на которые вы ссылаетесь, не имеют большого значения. Для путешествен­ника быстрое движение по какому-либо пути еще не означает ни того, что он близок к цели, ни того, что его цель вообще мо­жет быть достигнута, если он будет двигаться тем же путем.
Ссылаясь на «солидные учреждения, дающие гранты», вы демонстрируете беспокойство не о научной обоснован­ности, а о респектабельности. Свидетельством существен­ной слабости позиции является неспособность допустить даже возможность того, что подлинно научные факты мо­гут существовать вне рамок распространенных научных представлений.

Б. Д. Джозефсон
(Кембриджский университет, U.K.) 15 октября 1981



Правда Шелдрейка

Сэр, с интересом и тревогой я прочитал вашу редакцион­ную статью «Книга для сожжения?», в которой вы критику­ете новую книгу Руперта Шелдрейка «Новая наука о жиз­ни»... В частности, сильная, порой даже истеричная атака была направлена против приписываемого Шелдрейку убеж­дения в «крахе» молекулярной биологии и его «смутного представления» о том, что идея морфогенетических полей, развитая эмбриологами, такими как Конрад Уоддингтон, и математически разработанная теоретиками, такими как Рене Том, может найти дальнейшее применение в науках о живом. Взгляды Шелдрейка были объявлены «псевдонауч­ными», «популистскими» и вносящими «магию» в науку. В статье подразумевалось, что Шелдрейка следует считать типичным представителем витализма, интеллектуально обанкротившейся доктрины девятнадцатого века, которая вполне заслуженно вынуждена была уступить место впос­ледствии плодотворной (но, возможно, не менее мистичес­кой) редукционистской школе мысли.
Если я правильно понимало Шелдрейка, в его представле­нии молекулярная биология не является полным провалом, но напротив — важным и даже решающим вкладом в анализ проблем внутриклеточной организации, от которой, очевид­но, зависит физиология всего организма. Тогда все, что, по-видимому, сделал Шелдрейк,— это утверждение, что це­лое не является лишь суммой своих частей и что высшие уровни организации не могут быть выражены в редукцио­нистских терминах. Хотя его книга не лишена своих научных солецизмов (грамматических ошибок.— Прим. пер.), Шелд­рейк выдвинул много стимулирующих аргументов, и его кни­га представляет важную веху в применении формальной гео­метрии к живым объектам, начатом Уоддингтоном и Томом. Конечно, я чувствую, что книга слишком значительна, чтобы ее можно было столь легко отбросить, и в заключение я хотел бы вспомнить изречение Мильтона: «... Истина никогда не приходит в Мир иначе, нежели как побочный ребенок, при­носящий бесчестье породившему его» {«The Doctrine and Discipline of Divorce», 1643—1644).

M. Т. Исаак
(Медицинский Колледж Больницы Св. Варфоломея, Лондон, U. К.)
29 октября 1981



«Nature» возобновила атаку рецензией профессора Д. Р. Ньюса

Карточный притон

Название этой книги обманчиво скромно. Автор не удов­летворяется тем, что предлагает лишь новую науку о жизни, так как он переоценивает многие черты реального мира, открытые естественными науками, и высказывает предполо­жение, что существует великий принцип сохранения, про­являющий себя как в жизни субатомных частиц, так и в раз­вивающемся эмбрионе или в поведении человеческих существ. Принцип состоит в следующем: то, что происходит сейчас или произошло ранее, может оказывать влияние, не затухающее в пространстве или во времени, на будущие события подобного же рода. Это влияние вызывает повторе­ние того, что совершилось ранее. Степень подобия, делаю­щая живой организм способным отвечать на это влияние, есть степень его специфичности. Однако не все события подчиняются принципу «формативной причинности».
Непосредственным приемником сообщений является «морфогенетическое поле», которое направляет изменения формы в связанном с ним «морфогенетическом зародыше» до тех пор, пока его (поля) предписания не начинают воспри­ниматься и «морфическая единица» в итоге не совпадет с самим полем. Морфогенетическое поле ассимилирует опыт всех предшествующих подобных морфических единиц с по­мощью процесса, именуемого «морфическим резонансом». Ни морфический резонанс, ни подчинение морфогенетиче­ского зародыша приказам своего морфогенетического поля не включают обмена материей и энергией.
Это, как я понимаю, есть суть аргументации д-ра Шелдрейка.
Конечно, это весьма отважный поступок — на менее чем двухстах страницах изложить столь революционное отрица­ние всего, вероятность чего показала эмпирическая наука. Нельзя также отрицать необходимость некоторой снисходи­тельности по отношению к носителям действительно экстраординарных идей. Они не имеют ободряющей поддержки тыла, состоящего из допущений и предпосылок, которые разделяют с ними читатели. Но они должны стараться, по крайней мере, выражаться ясно, как бы это ни отражалось на правдоподо­бии их утверждений.
Сочинение д-ра Шелдрейка подобно грезам миссис Блум — ни один предмет не изучается обстоятельно, преж­де чем перейти к другому, а другой, также до разрешения соответствующих вопросов, опять сменяется каким-либо третьим. Было бы недоброжелательно предположить, что это есть способ избежать трудностей, но даже читатели, которые совсем не сочувствуют автору, могут приветство­вать более четкое изложение его позиции. Например, при обсуждении ограничений морфического резонанса автор предполагает, что, в то время как прошлые события могут производить эффект в настоящем, будущие события этого делать не могут. Признавая, что, рассуждая логично, влия­ние будущих событий на настоящие можно допустить, он все же исключает такое влияние простоты ради и затем строго замечает, что, «только если бы были убедительные эмпирические доказательства физического воздействия со стороны будущих морфических событий, было бы необ­ходимо рассматривать такую возможность серьезно». Помимо двусмысленности употребления словосочетания «физические воздействия» в обсуждения сверхфизических феноменов, читатель остается в недоумении также относительно того, почему столь же строгое рассуждение не было применено к прошлому.
Д-р Шелдрейк действительно верит в то, что его идеи могут быть подтверждены экспериментом, но его предложе­ния по части таких экспериментов неудовлетворительны и носят весьма предварительный характер. Так, «если тысячи крыс обучались выполнению новой задачи в лаборатории в Лондоне, после этого такие же крысы должны быстрее обу­чаться выполнению той же задачи в других лабораториях где-либо еще. Если скорость обучения крыс в другой лабо­ратории, скажем в Нью-Йорке, измеряется до и после обу­чения крыс в Лондоне, то крысы, испытываемые во втором случае, должны обучаться быстрее, чем в первом».
Ну да, но так же должно быть и без вмешательства Лон­дона, и любые количественные предсказания действия это­го гипотетического принципа настолько произвольны, что поставить такие эксперименты действительно может быть очень сложно. Д-р Шелдрейк признает, что в своих весьма случайных предложениях некоторого набора эксперимен­тов для каждого он описывает возможный результат, под­тверждающий формативную причинность, но при этом противоположный результат оказывается неубедитель­ным. Было бы хорошо, если бы он мог предложить нам предсказания своей гипотезы, неподтверждение которых закрыло бы вопрос.
Всякий, у кого возникает искушение принять всерьез формативную причинность или морфический резонанс, дол­жен спросить себя, почему он это делает. Мир, постоянно посещаемый посланиями из прошлого, причем некоторые из них, исходящие, например, от морфических единиц вымер­ших видов, обречены вибрировать вечно, напрасно ища морфогенетический зародыш, с которым они могут вступить в резонанс,— такой мир может быть призывом к поэзии. К сожалению, он может порождать также упорный страх пе­ред научным пониманием явлений. Д-р Шелдрейк в начале книги объясняет, что некоторые известные проблемы био­логии весьма сложны, а другие — в принципе неразрешимы, например те, которые связаны с эволюцией и происхож­дением жизни. Оказывается, ни одна из этих проблем не может быть решена и с помощью формативной причиннос­ти, поскольку они носят характер, скорее, творческий и уни­кальный, нежели повторяющийся. Но в конце его изложения по крайней мере один читатель имел явное впечатление, что внутренняя неразрешимость имеет для автора свою привлекательность и что гипотеза формативной причинности была его вкладом в счастливое состояние помрачения ума.

Д. Р. Ньюс (5 ноября 1981)


Тем не менее в рождественском книжном приложении к «Нэйчур», в котором публиковались мнения выдающихся ученых о том, какие книги им особенно понравились в 1981 го­ду, лорд Эшби, член Королевского Общества, выбрал «Новую науку о жизни», назвав ее «удивительным вызовом ортодок­сальным теориям развития растений и животных».
Статьи об этой гипотезе и вызванные ею дискуссии в по­следующие три года появлялись в газетах, журналах и кни­гах в Англии, Австралии, Индии, Японии, Южной Африке, США, в Западной и Восточной Европе, а также обсуждались на радио и телевидении по крайней мере в десяти странах. В подавляющем большинстве этих дискуссий высказыва­лись симпатии к новым направлениям исследований, пред­лагаемым гипотезой, но, разумеется, оппозиция не сложила оружия. Например, после статьи об этой гипотезе в газете «Гардиан» профессор Льюис Волперт, член Королевского Общества, снова выступил в печати.


Факты или фантазии?

Научной аналогией художника, голодающего в мансар­де, может служить визионер вне обычной лаборатории, идеи которого вначале презирают, но в конце концов их принимают.  ...Брайан Айнглис увековечил этот образ своей статьей («Тело и Душа», 28 декабря), в которой он полностью под­держивает идеи, высказанные в «Новой науке о жизни» Руперта Шелдрейка.
Шелдрейк выдвинул идею, что в мире живого такие про­цессы, как эмбриональное развитие, эволюция и обучение, включают мистический процесс, называемый морфическим резонансом. Он предположил, что путь развития руки или глаза можно понять только с помощью морфогенетических зародышей в клетках, которые вступают в резонанс с прошлыми формами. Таким образом, он отвергает как не соответствующие (научным) требованиям всю генетику, эмбриологию и теорию эволюции (не говоря уже о теории обучения) и утверждает, что нашел ответ на все несоответ­ствия в рамках своей новой теории.
Взгляды Шелдрейка — это взгляды модернизированного виталиста, мистические и бесполезные, как всегда. Главная идея в том, что природа живых организмов никогда не мо­жет быть объяснена на языке физики и химии. Особенно странно, что витализм нужно оживлять сегодня, когда моле­кулярная биология успешна более, чем когда-либо раньше. Доброжелательный отклик на такие идеи отражает, по-види­мому, глубокую и искреннюю потребность у многих людей в мистических объяснениях, которые оставляют душу неза­тронутой и позволяют более терпимо относиться к тому, что все мы смертны. Подобно религиозным верованиям, такие представления не имеют ничего общего с наукой.
Мы знаем гораздо больше о развитии организации и формы, чем допускает Шелдрейк. Его обсуждение регене­рации типично для его общего подхода. Многие животные способны восстанавливать утерянные части тела. Шелдрейк утверждает, что такая биологическая регуляция не может объясняться с помощью любой машиноподобной системы. Но это значит игнорировать наше современное понимание, например, одной из простейших регенерирующих систем — гидры.
Мы не достигли исчерпывающего понимания того, как гидра регенерирует свою голову, когда ее удаляют, или как маленькая, но вполне нормальная гидра регенерируется из фрагмента особи большего размера, но имеется множество экспериментальных подробностей и, что более важно, существуют модели, которые дают очень хорошее объясне­ние процесса регенерации. Они ясно показывают, как физико-химическая система может обеспечить основу для регенерации определенной структуры. Никакие из этих работ не требуют каких-либо концепций типа морфического резонанса. Верно также, что есть много аспектов, кото­рые мы пока не понимаем. Но это не означает, что такие процессы представляют непроницаемую тайну, совсем на­оборот — у нас имеется ясное представление о том, на какие вопросы мы хотим получить ответ.
Чтобы новую теорию можно было принять всерьез, она должна, как минимум, оперировать современными экспери­ментальными данными, а также современными теориями. Морфический резонанс в этом отношении совершенно безнадежен, поскольку он даже не касается эксперимен­тальных данных. Он просто утверждает действие неизмеряемых, количественно неопределяемых сил. Но, кричат его защитники, теория проверяема и потому удовлетворяет критерию научности Поппа. Это абсолютно неправильное понимание природы науки. Можно иметь абсурдные теории, которые проверяемы, но это не делает их наукой. Рассмот­рим гипотезу, что поэтическая Муза обитает в маленьких частичках, содержащихся в мясе. Она может быть проверена путем выяснения того, улучшаются ли поэтические способ­ности у тех, кто съедает больше гамбургеров.
Одной из характерных черт псевдонауки является ее опо­ра на одиночные наблюдения. Одиночные случаи могут дока­зать ошибочность теории, но, чтобы опровергнуть всю гене­тику и развитие, нужно быть очень уверенным в том, что наблюдения, свидетельствующие против них, действительно правильны. Вас можно убедить в том, что Королева является агентом России, но поскольку для этого вам нужно было бы отказаться от всех ваших убеждений и доказательств против­ного, то эти другие свидетельства должны быть подавляющи­ми и непреодолимыми. Так происходит в науке.
Прогресс науки достигается не усилиями чудаков, кото­рых вначале отвергают, а затем признают. Совсем наоборот. Наука движется вперед благодаря людям, которые делают трудоемкие и часто сложные эксперименты, спорят друг с другом, меняют свои мнения, придумывают новые теории и модифицируют их в результате широкой инициативы (научной. — Прим. пер.) общественности. Разумеется, новые идеи часто воспринимаются скептически, так и должно быть. Но эти идеи лежат в принятых научных рамках.
Неудивительно, что Айнглис предполагает, что идеи Шелдрейка могут явиться основой для понимания паранормальных явлений. Это было бы объяснением нереального через нереальное, подобно умножению нуля на ноль.

Льюис Волперт, профессор биологии в применении к медицине из Медицинской школы госпиталя Миддлсекс
(11 января, 1984)

Теоретические модели регенерации у гидры, на которые ссылается профессор Волперт, учитывают возможные физи­ческие или химические факторы, которые могут влиять на клетки в их различных положениях в тканях, вследствие чего синтезируются различные белки. Однако это никак не умаля­ет обсуждение морфогенеза в нашей книге, так как в ней предполагается — в порядке дискуссии, — что такие факторы можно не только постулировать теоретически, но и обнару­жить фактически путем эмпирического исследования.

2. Дискуссии

Я имел счастливую возможность участвовать в обсуж­дениях гипотезы формативной причинности, благодаря приглашениям на конференции и семинары в Англии, а также в Австрии, Канаде, Германии, Голландии, Индии, Швейца­рии, Швеции и США, в университетах, научно-исследова­тельских институтах и разных других организациях. Я был поражен тем, сколь велик был интерес к этим идеям среди как ученых, так и неученых, и удивительнее всего был инте­рес Конгресса США, где я выступал в Расчетной Палате по будущим расходам в июне 1983 года.
Многие из этих дискуссий были ценными, стимулирова­ли мысль и породили множество новых идей, часть которых вошла в книгу, над которой я сейчас работаю. Помимо общих обсуждений гипотезы и ее приложений, состоялось также несколько научных семинаров для рассмотрения конкретных способов ее проверки ... И, конечно, кроме организованных встреч и семинаров, я продолжал обсуждать эти идеи с дру­зьями и коллегами. Как оказалось, среди ученых физики были более готовы к восприятию идей такого типа, чем биологи; особое удовольствие я получил от нескольких дискуссий с профессором Дэвидом Бомом, специалистом по квантовой физике.


3. Конкурсы

В октябре 1982 года Тэрритаунская Группа Нью-Йорка объявила приз в 10 000 $ за лучший тест гипотезы форма­тивной причинности, который можно провести до 1 января 1986 года. Приз дается за экспериментальные результаты, которые либо подтверждают гипотезу, либо опровергают ее. Судить будет международное жюри из ученых, в кото­рое входят профессора: Дэвид Бом, Марко де Вриз, Дэвид Димер и Майкл Овенден. Датский фонд предлагает второй приз в 5000 $ для того же конкурса, а издатель немецкого пе­ревода «Новой науки о жизни», Мейстер Ферлаг, в Мюнхе­не предлагает третий приз.
28 октября 1982, одновременно с объявлением приза Тэрритаунской Группы, «Нью Сайентист» объявил конкурс на постановку экспериментов, которые бы «критически исследовали» гипотезу формативной причинности, с особым акцентом на «эксперименты, которые могут быть проведены дешево и просто: скорее, выпускниками университетов... чем специальными учреждениями». Результаты были опуб­ликованы 28 апреля 1983:
Первый приз получил д-р Ричард Джентл, специалист по механике жидкостей из Ноттингемского университета. Его идея замечательно проста. Он прислал нам детский стишок на турецком языке вместе с бессмысленными текстами, составленными из тех же слов. Гипотеза Шелдрейка пред­сказывает, что людям, которые не говорят по-турецки, легче будет выучить истинный стишок, даже несмотря на то что он будет для них не менее непонятен, чем фальшивый (под­дельный) , поскольку миллионы турок уже выучили его в про­шлом.
Наши судьи (четверо уважаемых ученых) оценили эле­гантность идеи д-ра Джентла и тот факт, что она не требует больших затрат. Любой желающий (например, школьный учитель) может провести такой эксперимент.
Однако критики уточнили идею д-ра Джентла. Они ука­зали, что детские стихи — не просто стихи: возможно, что подлинный «турецкий стишок лучше запоминается, чем бес­смысленный рифмованный набор слов; на самом деле дет­ские стихи могут схватываться быстрее отчасти потому, что они имеют внутренний располагающий ритм».
Но известный японский поэт, Шунтаро Таникава, прислал Руперту Шелдрейку старый японский стишок и специально написал еще настоящее стихотворение и бессмысленное сти­хотворение, все в одинаковом ритме и размере. Окажется ли, что людям на Западе легче выучить старый стих, чем одинако­во звучащие «контрольные» стихи, поскольку японцы уже учили их раньше?
Два других эксперимента разделили второй приз и вы­играли каждый по 100 фунтов. Д-р Сьюзен Блэкмор из ла­боратории мозга и восприятия Университета в Бристоле предлагает учить группу маленьких детей пользоваться «управляемым младенцем магнитным проигрывателем», изобретенным ею вместе с Томом Тросиянко; этот аппарат должен быть скоро выброшен на рынок. Через шесть меся­цев, когда тысячи детей научатся обращаться с этим аппа­ратом, начнется обучение второй группы детей. Гипотеза Шелдрейка предсказывает, что вторая группа будет обу­чаться быстрее, чем первая. Но этот тест довольно дорогостоящий и требует больших затрат времени, чем идея Джентла, а один из судей считает, что разнообразие спосо­бов воспитания детей может внести «шумы» в такой экс­перимент.
Д-р Верной Непп, приглашенный лектор Медицинского центра Корнеллского госпиталя в Нью-Йорке, также выиг­рал 100 фунтов. Он предложил вызывать апоплексический удар у крыс, несколько раз вводя им препарат лигнокаин (lignokaine), так чтобы каждая доза была недостаточна для стимуляции припадка. Со временем такая процедура повы­шает чувствительность крыс к этому препарату, это явление известно как «возбуждение». Согласно гипотезе Шелдрейка, после проведения такой процедуры с одной группой крыс у других крыс той же линии «возбужденные» припад­ки должны случаться чаще. Однако такой эксперимент стоит довольно дорого, а один из судей полагал, что огромное коли­чество уже проведенных работ по химическому возбужде­нию крыс может запутать картину.
Наш собственный конкурс закончен; мы поздравля­ем победителей и благодарим судей и многих участников, высказавших прекрасные идеи и критику. Предложение Тэрритауна действительно до конца 1985 года. Между про­чим, этот конкурс может быть уникальным... потому что, когда же еще предлагались деньги за проверку идеи?


4. Эксперименты

Следуя простому предложению д-ра Джентла, я прово­дил эксперименты в Англии и Соединенных Штатах: людей просили запомнить три японских стихотворения, что они и делали, произнося стихи нараспев таким же манером, как это делали поколения японских детей. Конечно, им не гово­рилось, которое из них было подлинным детским стихом, а какие были новые, сочиненные поэтом Шунтаро Таникава. Результаты, опубликованные в Бюллетене «Мозг/Ум» («Brain/Mind Bulletin») 12 сентября 1983 года, показали, что для 62% испытуемых легче было выучить подлинный стих. Этот результат обладал высокой степенью статистической достоверности; при случайном выборе такого результата можно было ожидать только для 33% участников. Однако главное возражение здесь состоит в том, что детский стишок изначально было легче выучить просто потому, что детскими стишками могли стать прежде всего такие стихи, которые легко выучить. Единственный способ исключить это возражение — провести эксперимент, в котором используются несколько новых стишков, например, на японском языке, сходных по размеру и звуковой структуре. Они могут быть испытаны, скажем, на англичанах, и из них могут быть вы­браны три стиха равной степени сложности. Затем один из этих стихов, выбранный наугад, выучивается многими тыся­чами людей в США. Затем в Англии испытывается скорость заучивания всех трех стихов. Согласно гипотезе, стишок, ко­торый учили в Америке, в Англии теперь стало заучивать легче, чем два других. Но проблема с этим тестом может быть в том, что здесь требуется просить множество амери­канцев заучивать стихотворение на иностранном языке, ко­торое для них лишено всякого смысла, и у них будет, скорее всего, мало желания этим заниматься.
Когда я обсуждал такой эксперимент с д-ром Ником Хамфри, он выступил с практически более ценным предло­жением — использовать картины, содержащие скрытые изображения. Вначале часто кажется, что такие картины не имеют смысла или содержат лишь отдаленные намеки на оп­ределенный рисунок. Но видение скрытого образа включает внезапный гештальт-эффект, когда картина приобретает оп­ределенный смысл. Если это уже случилось, становится трудно не видеть смысл картины и представить себе, что дру­гие не могут его увидеть.
Если гипотеза формативной причинности применима к распознаванию таких образов, а я думаю, что она должна ра­ботать и здесь, тогда должна существовать тенденция к бо­лее легкому распознаванию скрытого образа после того, как его уже увидели многие другие люди.
Летом 1983 года телевидение Темзы сделало возможным проведение эксперимента такого рода. Результаты были опубликованы в «Нью Сайентист» 27 октября 1983 года.


Формативная причинность: подтверждение гипотезы

Революционная идея о том, что на форму вещей и по­ведение организмов оказывает влияние «морфический резонанс», исходящий от прошлых событий, бросает вы­зов современной науке и вызывает негодование многих ученых. Но прибавляются свидетельства того, что «гипо­теза формативной причинности» может быть правиль­ной.



Рис. 1




Рис. 2

<< Предыдущая

стр. 5
(из 7 стр.)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая >>